— Ты про артистку такую никогда не слыхал, про Комиссаржевскую Веру Федоровну? — спросил она однажды за ужином, когда Афонин, прочитав газеты, отложил их в сторону и внимательно посмотрел на Киру Демьяновну усталыми, словно потемневшими глазами. — Я сама ко дню открытия театра готовила ей букет. Пришли студенты, молодежь, все крикливые, большеротые, и требуют, чтобы для Комиссаржевской подобрали самые лучшие розы. Я собрала чудесный букет, цветок к цветку, и все в теплых колерах, нежно-телесного цвета. Студенты радовались, благодарили, а один, поверишь ли, до того развеселился, что ручку мне поцеловал…
Кира Демьяновна рассказывала медленно и обстоятельно, а Афонин, полузакрыв глаза, дремал, и ему было очень уютно, — она ведь вынянчила всех троих его детей и давно жила интересами его близких.
В последнее время Кира Демьяновна извелась, тщетно поджидая Афонина по вечерам, и часто звонила на завод, спрашивала, не нужно ли привезти обед, уговаривала хоть на денек уйти от дел да отоспаться хорошенько, — ведь знает она, на работе спать приходится не раздеваясь, на узеньком диване, и настоящего отдыха нет там ни на минуту.
Только в воскресенье удалось Афонину освободиться часу в седьмом вечера, и он сразу же поехал домой. Как обрадовалась ему Кира Демьяновна! Стол был накрыт по-праздничному, заветная бутылка наливки стояла на столе, щи со снетками оказались как никогда вкусны.
Когда Афонин снова задремал под ее неторопливый рассказ, Кира Демьяновна огорченно сказала:
— И намаялся же ты за неделю. Иди-ка лучше поспи.
Афонин согласился и пошел в спальню.
— Телефон выключи, — посоветовала Кира Демьяновна, — висит он у тебя над кроватью, не ровен час кто-нибудь позвонит по делу, и снова придется, не отдохнув, на завод возвращаться.
— Нет, пусть трезвонит… Мало ли что может случиться в мастерской.
Устал он сильно, а заснуть никак не мог: вчера снова после испытания были забракованы выпущенные сборочной тракторы — выкрошился баббит подшипников коленчатого вала.
Афонин давно уже знал, чья это вина: плохо плавят баббит, перекаливают в электропечах, вот он и выкрашивается, застывая.
Не раз жаловался Афонин на это, но Богданов неизменно ссылался на технического директора Дольского и сам ничего не предпринимал. А Дольский… Обязательно нужно его повести на сборку. «Но почему они в сборочной так голосят?» — подумал Афонин, вздрагивая, и вдруг понял: он спал, и теперь его будит телефонный звонок. Не открывая глаз, поднял руку, нащупал на знакомом месте трубку.
— Что? — удивился он. — Москва? Что вы говорите? Ничего не понимаю…
Чей-то незнакомый, не очень внятный голос гудел в трубке.
— Погодите, — попросил Афонин. — Я со сна ничего не понимаю, вы меня разбудили. Будьте добры, минут через пять позвоните. Тогда мы с вами и договоримся.
Ровно через пять минут незнакомый человек позвонил снова, и Афонин тотчас понял, что отдохнуть ему сегодня не удастся.
Сейчас девять часов, а в десять тридцать уходит в Москву поезд, который должен доставить его в столицу.
Вызывают Афонина в Высший Совет Народного Хозяйства, к члену Коллегии товарищу Ефремову. Вместе с Афониным поедут представители и других ленинградских машиностроительных заводов. Вызывают и нескольких профессоров-экономистов. А по какому делу — неизвестно, объяснят в Коллегии, в Москве. Выезжать нужно сегодня же, номера в московских гостиницах забронированы. Богданова тоже вызывают, он уже получил билет на курьерский поезд.
— А мне за билетом к вам приехать?
— Времени лишнего нет у вас, поезжайте прямо на вокзал. А билет я передам вашему попутчику, профессору Романову…
— Где же его искать? Я-то ведь с ним незнаком…
— Он будет вас ждать у газетного киоска. Вы его легко узнаете: он в очках, в сером пальто, в черной шляпе.
Пока Афонин переодевался, Кира Демьяновна позвонила в заводской гараж, вызвала машину. Уложив в портфель пакет с бутербродами, она озабоченно сказала:
— Галоши у тебя протекают, каково в Москве-то будет, если вдруг там замокропогодит?
— Что, что? — переспросил Афонин. — Я и словечка такого вовек не слыхивал.
— Нечего тебе над моим разговором посмеиваться. А вот промочишь ноги, простудишься, и сам пожалеешь, что не дал мне галоши в починку отнести. — Она открыла форточку, поглядела на улицу и сообщила: — Машина уже пришла…
Афонин положил в портфель папку с бумагами и весело сказал Кире Демьяновне:
— Заскучаешь без меня, не на кого будет ворчать.
Машина быстро примчала Афонина на завод. Мезенцов удивился:
— Вот уж никак тебя не ждал. Мы же договорились, что нынче я подежурю. Случилось что-нибудь?
— Не беспокойся, в Москву вызывают, вот я и заехал за кое-какими материалами. Пока не вернусь, на завод приходи пораньше. Если будет что-нибудь важное, телеграфируй в Москву.