— Это не для красоты, — возразил Садыкин. — Понимаешь, я у одного врача лечусь… — однозвучным хрипловатым голосом он принялся перечислять свои болезни с такой же гордостью, с какой многодетная мать рассказывает о своих сыновьях и дочерях. — Видишь ли, рака боюсь… Все кажется, что обязательно от рака умру, — у меня ведь и отец и дед умерли от опухоли. Вот врач и посоветовал носить сердоликовое ожерелье, оно как будто предохраняет. Ты не слышал?
Романов признался, что ничего подобного не слышал. Так до прихода Пелагеи и не начался серьезный разговор, а потом, за ужином, за бутылкой сухого вина, все уже вертелось вокруг жилищных дел, неудобств жизни в коммунальной квартире, и Романов облегченно вздохнул: значит, не помнит Садыкин того, что волнует его гостя, все позабыл, и бояться нечего.
Раньше полуночи уходить неудобно, но, как только пробили часы двенадцать раз, Романов поднялся и стал прощаться с гостеприимными хозяевами.
— Ты обязательно приходи, весело проведем вечерок, — говорил Садыкин, а его жена, провожая до лестницы, ласково улыбнулась:
— Заходите, Аполлон Аполлонович.
На последний трамвай Романов все-таки умудрился опоздать, и до извозчичьей стоянки с тихой Лефортовской улицы пришлось добираться не меньше получаса. Почти у каждого человека есть привычки, которые со стороны могут показаться странными. Были и у Романова такие пристрастия. Вот, например, теперь он с увлечением начал измерять шагами расстояние от перекрестка до перекрестка. Так как он не хотел сбиваться со счета, то ни о чем другом и думать не мог. В памяти оставалось только, что от церкви до продуктового магазина семьсот шагов, а от продуктового магазина до галантерейного ларька еще триста, всего тысяча, а от… В общем, он высчитал, что пришлось сделать две тысячи шагов, пока на очередном перекрестке не встретился ему ночной извозчик.
— На Трубную, — сказал Романов, уютно устроился в уголке, поднял воротник, на самые брови надвинул шляпу и только теперь понял, что одно из самых неприятных происшествий молодости снова надежно укрыто в тайниках памяти…
В июле тысяча девятьсот двадцать восьмого года, вскоре после пленума Центрального Комитета партии, в одном из этажей здания, занимаемого Высшим Советом Народного Хозяйства, в большом кабинете появился новый хозяин.
Его предшественник был снят с работы за какие-то темные дела, о которых большинство подчиненных не имело ясного представления, — поговаривали, будто на казенный счет он отстроил себе под Москвой дачу с прудом, зимним садом и фонтаном. Старый хозяин был человеком очень вежливым, обходительным, но равнодушным и к людям и к делу, которое ему доверили, и на службе бывал обыкновенно не больше четырех-пяти часов вдень. Но он хотел эти немногие часы проводить в обстановке удобной, ласкающей глаз, и на славу обставил свой кабинет; даже зеркалу в золоченой раме нашлось место в углу, рядом с огромным трехстворчатым шкафом для бумаг. Ни разу за все время не побывал старый хозяин в комнатах, где работали его сотрудники, и многих из них даже не знал по фамилии.
Если он сообщал запиской, что несколько дней должен оставаться в постели, так как снова заболел — его часто мучили приступы малярии, — никто и не замечал отсутствия начальника. Давно уже в отделе привыкли к тому, что всеми делами ведает заместитель, Павел Петрович Кыштымов, человек немногословный, себе на уме. Холодные, очень светлые глаза Кыштымова были вечно прищурены. Он хорошо умел ладить с начальником и без скрипа тащил служебную телегу.
Каков-то будет новый?
Кое-что о нем было известно и раньше. Имя Николая Михайловича Ефремова многие знали еще по годам гражданской войны: комиссар прославленной дивизии, он оставался на военной работе до двадцать второго года, а затем был назначен директором подмосковного завода. Шесть лет он проработал на одном месте и, говорят, очень не хотел расставаться с полюбившимися ему цехами.
В субботу вечером узнали о его назначении, а уже в понедельник утром Ефремов приехал на работу.
Высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженными рыжеватыми усиками, весело поблескивая из-под мохнатых бровей умными глазами, он шел по коридору неторопливой, ровной походкой, словно прогуливаясь, и пристально рассматривал все — даже объявления, висевшие на досках, прочел с большим вниманием. А уже через час засуетились, забегали, зашумели в четвертом этаже подручные завхоза: из кабинета вынесли всю мебель, которую Ефремов счел лишней. Было вынесено и знаменитое зеркало в золоченой раме. Затем Ефремов вызвал Павла Петровича, запер дверь на ключ и целый час провел в беседе со своим заместителем. Должно быть, беседа была не очень приятна для Кыштымова: назавтра он сказался больным и две недели не появлялся. А за эти дни Ефремов успел принять всех сотрудников и с каждым побеседовал наедине.