Немолодой, только на старости лет разбогатевший и потому спешивший хорошо пожить, хозяин отличался необычайной любовью к жирной еде и крепким винам. «Не люблю одинокой трапезы, — говаривал он, — скучно одному, словечком перемолвиться не с кем. Ты мне товарища хорошего подай, который не погнушается со мною трапезу трапезовать». Почему-то товарищем своим в дни загулов хозяин избирал Романова, человека непьющего, страдающего хроническим катаром желудка.
И мучительны же были для Романова нескончаемые обеды и полуночные ужины!
Сев за столик в ресторане, хозяин обычно ел и пил всю ночь. Рано утром, бывало, трусит извозчик по нескончаемым Садовым, Романов слабыми руками поддерживает огромную кудлатую голову хозяина, а перед глазами мелькают селянки, расстегаи, сосунки-поросята и трюфели, рейнвейны и коньяки, которые с невероятной быстротой поглощались ненасытным хозяйским брюхом. А потом на унылой, надоедливой опохмелке, в те часы, когда хозяин «поправлялся», сколько было ехидных выпадов против трезвого, некурящего Романова… И приходилось терпеть — служба была хорошая, одинокому человеку удобная. За свою пятидесятилетнюю жизнь Романов как-то не успел жениться…
Старые московские путешествия давно не вспоминались, они словно заплыли жирком в каком-то отдаленнейшем углу памяти, а сегодня вдруг все нахлынуло сразу, и, странно, былые горести показались вовсе не страшными. Даже к толстобрюхому хозяину, незадолго до революции умершему от апоплексического удара, Романов не испытывал нынче прежней ненависти.
Номер забронировали в гостинице на Трубной. Долго плелась по хмурым улицам каурая извозчичья кляча. Утро было холодное, седой извозчик дремал и раскачивался на козлах из стороны в сторону, как маятник. Раза два Романов даже окликал его, боясь, что старик свалится на мостовую.
Долгий путь по тряским мостовым кончился возле третьеразрядной гостиницы с мутными, словно слюдяными, окнами. С удовольствием расставшись с извозчиком, Романов поднялся в свой третий этаж. Номер не понравился ему, но, впрочем, незачем в Москве долго задерживаться. После удобной ленинградской квартиры не страшно пожить и здесь; по крайней мере приятнее будет возвращение домой.
И мебель отвратительная, и дохлые мухи в чернильнице, и ржавый умывальник в углу… Расчесав свою веерообразную бороду, Романов вышел из гостиницы и направился к центру города, где рассчитывал найти вегетарианскую столовую: врач, недавно осматривавший профессора, еще раз подтвердил, что необходимо соблюдать строжайшую диету.
А все-таки славная вещь молодость! Много-много лет назад Романов встречался в Петербурге с одной очень милой женщиной и даже подумывал о женитьбе на ней. Теперь она живет в Москве. Может быть, пригласить ее пообедать вместе? Она писала ему недавно, сообщила свой адрес, номер телефона. Он позвонил, и Пелагея Барвинок сразу отозвалась.
— Вот уж не чаяла, что вы позвоните… Столько лет мы с вами не виделись… Заходите к нам теперь же…
— А я сам собирался вас пригласить вместе пообедать…
— В ресторан идти не хочется…
— Я и не хожу по ресторанам. Не знаете ли вы поблизости вегетарианской столовой?
Барвинок ответила не сразу:
— Кажется, есть такая в Петровских линиях.
— Вот и хорошо. Там и встретимся через час.
Романов решил дойти до Петровских линий пешком, но неожиданно заблудился в кривых переулках и с большим опозданием вошел в низкий, плохо освещенный зал. Проходя между столиками, исподлобья поглядывал на обедающих: вспомнил, что не условился с Пелагеей Барвинок о самом главном. Как же они теперь узнают друг друга? Ведь за долгие годы Барвинок изменилась, должно быть, не меньше, чем он сам… она не узнает в полном старике с веерообразной бородой худенького юношу в студенческой тужурке, который танцевал с ней на благотворительных балах и даже однажды… Но очерствевшее сердце отогнало прочь память о необычайно странном дне, когда он обратился к черноглазой, вечно хохотавшей Барвинок с весьма неблагоразумным предложением. Сколько раз потом пришлось убеждать, что весь разговор был шуткой…
У входа в зал, возле зеркала, висевшего над круглым столом, он остановился и внимательно начал рассматривать пьющих, жующих, глотающих людей. Высокая женщина с аккуратно уложенными пышными седыми волосами, в пенсне, постукивала по столу крупной загорелой рукой в перстнях и кольцах.
На какое-то мгновение их взгляды встретились, и женщина крикнула неожиданно молодым, сильным голосом:
— Аполлон Аполлонович!
Он подошел к ней, низко наклонил кудлатую голову, прикоснулся губами к протянутой для поцелуя руке.
— Рада встретиться после стольких лет разлуки.
— Но как же вы меня узнали?
— Видела портрет ваш в экономическом журнале, вот и узнала. А то бы, конечно, и представить не могла, что вы можете так измениться. А я сильно постарела? — с кокетливой улыбкой, хорошо памятной ему по молодой поре, спросила она.
— Мало, совсем мало, — кислым голосом попробовал ее утешить Романов, но она почувствовала неискренность его слов и грустно покачала головой.