Постепенно стали появляться на четвертом этаже новые работники, вызванные Ефремовым то с Урала, то с Украины, то со старых подмосковных заводов. Летом пришлось оборудовать новую приемную: много посетителей бывало теперь в отделе. До поздней ночи горел свет в кабинете. Рабочий день Ефремова начинался рано утром и заканчивался очень поздно, когда во всем отделе не оставалось никого, кроме секретаря и дежурного вахтера.
Появление Ефремова вскоре почувствовали и в Ленинграде, на Старом механическом. Бывший начальник и Кыштымов интересовались заводом только тогда, когда сами ленинградцы напоминали о себе. Теперь внимания к Старому механическому было больше, зато и работать стало трудней: то и дело приходили срочные вызовы из Москвы. За несколько месяцев Богданов хорошо изучил большой кабинет Ефремова, привык к тихому голосу члена Коллегии, к его рыжеватым усикам, к его молодой улыбке, к скромному угощению во время затянувшейся ночной беседы — кислому леденцу и стакану горячего чая, который тут же в кабинете подогревался на плитке.
Богданов знал, что новый член Коллегии недоволен работой Старого механического. Теперь, когда появится в Москве Афонин, дело может обернуться совсем плохо. Вот почему Богданов обрадовался, узнав, что секретарь бюро ячейки тракторной мастерской в день приезда не был принят Ефремовым.
Лишь в первом часу ночи Ефремов смог подумать о возвращении домой. В нынешнем году он решил подольше пожить на подмосковной даче и вернуться в столицу только с первыми холодами. Старший сын его учился в Московском университете и жил в студенческом общежитии, а младший — девятилетний — хворал после коклюша, и врач говорил, что мальчик скорее поправится в сосновом бору, чем в московской квартире.
Уложив в несгораемый шкаф секретные бумаги, отметив в календаре все, что сделано сегодня и что следует сделать завтра, Ефремов, как обычно перед уходом из кабинета, перелистывал потрепанный блокнот в синей обложке. Издавна выработалось у Ефремова обыкновение подытоживать каждый прожитый день, и эти последние минуты раздумий были дороги и привычны, помогали понять ошибки и удачи, радости и тревоги минувших часов. То, что шло сюда со всех концов страны, было важно не только для самого Ефремова. Живая жизнь с ее требованиями, с ее неутомимым стремлением вперед, с ее мечтами и надеждами стучалась сюда, в большой кабинет, — и горе тому, кто не слышал ее зова!
Ефремов вспомнил, как принимал дела у снятого с работы предшественника, вновь увидел мысленно груды писем, найденных в книжных шкафах, — писем, оставшихся без ответа, залитых чернилами, измазанных оттисками штемпелей и печатей. Ведь благодаря этим далеким голосам он еще глубже понял многое из того, о чем говорили ему в Центральном Комитете, направляя на новую работу.
Он пожалел было, что не побеседовал сегодня с Афониным. Интересно снова посмотреть на этого простого и храброго человека, товарища по многим походам. Он не подведет, не обманет, честно расскажет, почему теперь неблагополучно на Старом механическом.
Встречи с ленинградцами — первоочередное дело после совещания. Сделав последнюю запись в блокноте, Ефремов направился к выходу, но остановился, увидев спящего в кресле человека в порыжевшем старом пальто.
— А это кто? — спросил Ефремов, отдавая секретарю папку с подписанными бумагами.
— Газетчик, который утром просил о приеме.
— Но я же ему сказал, что буду занят до поздней ночи.
— Вот он и пришел сюда два часа назад. Я хотел снова вам доложить, но он просил не беспокоить. Сказал, что сам за день умаялся и рад подремать часок в уютных креслах. Как сел, сразу заснул и, вот видите, все еще дрыхнет.
Ефремова чем-то заинтересовал спокойный, покладистый и в то же время упорный человек, дремавший в кресле.
— Товарищ! — крикнул Надеждину секретарь. — Вставайте! Неужели вы не слышите?
Но Надеждин уже проснулся и, поднявшись, протянул руку Ефремову.
— Извините, что так поздно пришел. Но мне именно сегодня надо с вами встретиться. Завтра, как стало известно в нашей редакции, у вас будет совещание. Вот об одном из участников совещания я и хочу поговорить с вами…
— Если жалоба, можете заявление написать, — сказал секретарь, пытаясь освободить Ефремова от докучного разговора в такой поздний час.
— Нет, не жалоба, — ответил Надеждин. — Мне именно по душам надо поговорить. А меня лично это дело не касается. Конечно, если товарищ Ефремов устал, можно и завтра встретиться, но дело-то срочное, его откладывать не хочется.
— Знаете, — сказал Ефремов, которому понравилась обстоятельность Надеждина, — даром времени терять не будем. Я сейчас еду на дачу, здесь задерживаться больше не могу, всю ночь мне предстоит читать материалы. Поедемте со мной, сядем рядом, обо всем поговорим, а потом вместе с шофером вы вернетесь в Москву. Он вас и до дому доставит. Согласны?
— Конечно, согласен. Ведь в машине вас никто не оторвет от беседы: не додумались еще небось устанавливать в автомобиле телефонные аппараты…
Секретарь хмыкнул, а Ефремов, приоткрывая дверь, сказал:
— Прошу…