Поодиночке, по двое, небольшими группами входили в зал участники совещания. Отражения лиц в зеркалах приобретали голубоватый оттенок. Длинная люстра в мелкой чешуе светящихся голубоватых подвесок походила на причудливую морскую рыбу. О море напоминала и широкая, во всю стену, картина, изображавшая закат над бушующими волнами. Причудливые лиловые облака, нависшие над водой, казалось, сливались с такими же лиловыми портьерами на окнах.
Пышное убранство большого зала, доставшегося новому времени в наследство от старой купеческой Москвы, еще больше подчеркивало скромную одежду пришедших сюда людей — гимнастерки полувоенного образца, недавно вошедшие в моду толстовки, кожаные куртки, косоворотки, тужурки с отложными воротничками, — совсем немногие были, как Афонин и Прозоровский, в хорошо отутюженных костюмах.
Начали появляться на сцене члены президиума. Первым вышел Кыштымов, невысокий светлоглазый блондин с длинным и очень тонким носом, похожим на птичий клюв.
Недавний знакомый Афонина профессор Романов, читая на ходу книгу, прошел в первый ряд.
Но вот зазвонил колокольчик, и за столом президиума появился Ефремов. Он медленно и пристально обвел взглядом весь зал, словно хотел удостовериться, все ли приглашенные успели прибыть, и, волнуясь, начал вступительное слово. С напряженным вниманием слушал зал бывшего рабочего, ставшего теперь одним из руководящих деятелей социалистической промышленности. И друзья, и враги, и те, кто через полчаса выступит в его защиту, и те, кто будет с ним спорить, в равной мере знали, что нынешнее совещание — очень важное, завтра о нем узнает вся страна: ведь речь идет о подготовке первой пятилетки советского машиностроения.
Заседание уже началось, когда в президиуме появился директор Старого механического. Заняв место за столом, Богданов извлек из портфеля связку бумаг и начал сосредоточенно перелистывать документы.
Прозоровский из-за глухоты разбирал не все слова докладчика и часто беспокоил Афонина расспросами, а как хотелось ни на мгновение не отвлекаться от размеренной речи Ефремова, от его чистого, акающего московского говорка…
В том, что говорилось сейчас, не было ничего нового для Афонина — ведь уже с первых дней работы в бюро ячейки тракторной мастерской он знаком со всеми партийными решениями по вопросам строительства.
Слушая докладчика, Афонин пытался от общего плана строительства во всей стране перейти к частному плану Старого механического, но то, что говорил Ефремов, никак не укладывалось в рамки одного предприятия, будь даже этот завод во сто раз больше, чем тот, на котором работал Афонин.
Каждое новое начинание на заводе Афонин всегда сопоставлял с тем, что нужно молодому колхозному движению. И уже нельзя было отделить тракторную мастерскую от тех людей, которые долго ждали стального коня.
А как можно было отделить Старый механический от уральского завода, где родился и вырос Афонин? В письмах, приходивших с Урала, тоже говорилось о новом строительстве, о новорожденном втором механическом цехе, о младшем брате, уже ставшем мастером.
А Москва? Разве не напоминает каждая цифра доклада о том, что скоро ситцевая Москва станет сталелитейной, машиностроительной? Так, постепенно расширяясь, мысль уходила вдаль от знакомых цехов Старого механического; вся страна представала перед Афониным как огромная мастерская, и радостно было чувствовать, себя строителем, от малого труда которого зависит успех великого дела.
И вновь, в который раз уже, мысленно увидел Афонин девушек в лаптях, в мужских сапогах, живописной группой стоявших возле Ярославского вокзала. Он все вспоминал до мельчайших подробностей, все — и одежду их, и разговоры, и потупленные в смущении глаза, и лукавые улыбки, и те неласковые слова, которыми самая бойкая и решительная проводила Афонина…
Он оглядывал людей, слушавших докладчика, и в каждом лице искал отражения своих дум. Его взгляд скользил по молодым и старым, усатым и безбородым, полным и изможденным лицам, и он видел, что иные слушатели неодобрительно покачивают головами, что кое-кто перешептывается в задних рядах, занятый, очевидно, и здесь своими будничными делами, не имеющими никакого отношения к тому, о чем говорил Ефремов.
А вот и профессор Романов…
— Не нравится мне сей муж, — шепнул Афонин соседу, указывая кивком головы на Романова. — С первого взгляда не полюбился, когда мы с ним позавчера познакомились в Ленинграде.
— Я его немного знаю, — тоже шепотом ответил Прозоровский. — В начале революции мы с ним встречались, а потом, знаете, все оборвалось. Не здороваемся.
— Он из старых профессоров?
— Нет, это уже детище Временного правительства, керенщины. До того он работал статистиком, был связан с владельцем золотых приисков и угольных копей. Всю жизнь занимался вопросами экономического районирования страны. Человек знающий, но бескрылый… К тому же известно мне, что он из бывших меньшевиков…
Приподняв дужку очков, Прозоровский перевел взгляд на докладчика, но Ефремов уже закончил свое выступление.