Председатель предложил перерыва не делать и предоставить слово трем записавшимся ораторам. А завтра будут два заседания — утреннее и вечернее.
На трибуну поднялся большелобый старик — делегат Поволжья. Речь его была длинная, говорил он дельно, и слушали его со вниманием. Он обстоятельно рассказывал о нуждах своего края, сетовал на геологов, до сих пор пренебрегающих разведкой богатейших волжских земель.
Следующий оратор говорил коротко, но утомительно, в выступлении было больше цифр, чем слов, и почти никто его не слушал.
Зато с первых слов профессора Романова все почувствовали, что обстановка становится напряженной.
Взъерошив обеими руками веерообразную бороду, отчего она стала походить на иглы разозленного дикобраза, профессор Романов оглядел зал и, уставив глаза на одного слушателя, который почему-то показался ему наиболее интересным, начал пункт за пунктом опровергать Ефремова.
Память у Романова удивительная: сыпались цифры, даты, фамилии русских и иностранных ученых, названия специальных сочинений, точные цитаты с ссылками на страницы книг, где можно найти названные примеры. А когда и его сильная память начинала сдавать, Романов извлекал из карманов пиджака и жилета мятые исписанные клочки бумаги и, просмотрев заранее заготовленные шпаргалки, снова продолжал свою речь.
Афонин понимал: сейчас происходит не обычное столкновение двух ораторов. Начинается великий спор о будущем, о том, какой станет наша страна через пять лет, через десять, через пятнадцать и каким будет весь мир в ближайшие десятилетия.
Спор о будущем! Какие хорошие слова пришли вдруг в голову, — они выражают самое существо нынешнего совещания.
Мощная социалистическая промышленность; объединение распыленных и мелких крестьянских хозяйств в крупные, коллективные; единый государственный хозяйственный план — вот то будущее, которое научно предвидит партия, за которое борется вся страна, весь народ.
А Романов продолжает говорить о планах, оторванных от действительности. Он видит что-то маниловское в тех цифрах, которыми, как ему доподлинно известно, увлечены работники промышленности. Нельзя десятками миллионов тонн чугуна бросаться, как медными пятаками. Да и общие ресурсы страны — разве они трезво оценены сегодня? Конечно, он, Романов, меньше всего обвиняет честных, горячих, увлекающихся людей, — жизнь сама покажет их неправоту. Но что можно сказать о некоторых ученых-хамелеонах, как например о почтенном профессоре Прозоровском? В своей дореволюционной работе запасы угля в важном восточном районе страны Прозоровский определил одной цифрой, а сейчас, в новой статье, увеличил это число в семь раз. Очевидно, профессор Прозоровский хочет нажить некоторый политический капитал на своих сногсшибательных новых открытиях. Но надо все-таки помнить, что трезвый расчет — самое необходимое дело в экономике. Нельзя рассчитывать на такой рост темпов, о котором говорится в тезисах Ефремова. Этому товарищу, весьма ответственному, но, очевидно, молодому экономисту, неизвестно, как росла и развивалась промышленность передовых капиталистических стран. Ведь и там нет таких темпов роста, о каких мечтает докладчик.
Лицо Прозоровского покрылось красными пятнами; зажав в руке очки и медленно подымаясь со стула, он не сводил взгляда с Романова. А когда оратор заговорил о зарубежном опыте, Прозоровский громко крикнул:
— Вы все-таки забыли об опыте нашей страны за советские годы!
Он стоял неподвижно в отблеске голубоватого света, льющегося с хрустальных подвесок люстры, и только чуть подымались и опускались широкие плечи да вздрагивала рука с зажатыми в ней очками.
Романова раздражало, что Прозоровский стоит в зале, ожидая минуты, когда можно будет самому подняться на трибуну. Теперь уже можно поручиться — слово возьмет обязательно и, как всегда на многолюдных собраниях, окажется в выигрышном положении, так как его будут слушать последним.
— Я кончил, — сказал Романов.
Поведение Прозоровского мешало Романову говорить, отвлекало от главных мыслей. К тому же и по насмешливой улыбке Ефремова можно было понять, на чьей стороне сочувствие члена Коллегии Высшего Совета Народного Хозяйства.
Романов готовился выслушать длинную речь и был приятно разочарован, когда Прозоровский, подняв руку, крикнул, обращаясь к председателю:
— Прошу слова только по личному поводу…
Однако рано радовался Романов! Каждое слово, словно бич, хлестало по лицу, и он сидел низко опустив голову, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. А бас Прозоровского рокотал в огромном зале, и кулак рассекал воздух в такт речи.
— Профессор Романов назвал меня сегодня хамелеоном и язвительно утверждал, будто я, борясь с капитализмом, хочу нажить политический капитал на обмане партии, народа. Ведь я так понял вас, не правда ли, уважаемый коллега? — насмешливо спросил он, обращаясь к Романову.
Тот не только не сказал ничего в ответ, но даже и головы не поднял, делая вид, что его ни в какой мере не интересуют слова геолога.