— Вы не отвечаете, — продолжал Прозоровский, — значит, боитесь говорить правду. Позвольте же напомнить вам одно происшествие давних лет. Вы помните собрание в ноябре семнадцатого года, где я выступил за советскую власть, а некоторые реакционные коллеги назвали меня профессором-хамелеоном. Они даже перестали тогда подавать мне руку. Много есть хороших слов на свете, а вот у меньшевиков на умишке слова-воришки… Вы хамелеона у тех профессоров позаимствовали. Что же касается новых цифр, приведенных мною, то они уже подтверждены специальной комиссией Академии наук. — Он остановился, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше, потом вдруг махнул рукой и сел за стол президиума. Аплодируя, Ефремов наклонился и шепнул на ухо:
— Замечательно сказали! Горячо! По-комсомольски!
Прозоровский сконфуженно развел руками — ну, в комсомольцы, дескать, никак не подхожу, ни по какому признаку.
— Домой пойдем? — спросил Афонин, подходя к Прозоровскому, когда закончилось заседание.
— Нет, уж вы, голубчик, без меня идите, а я хочу один пройтись немного, подумать. Только вы, ради бога, пока ни слова не говорите о сегодняшнем споре моим домашним… Я сам жене расскажу…
Прозоровский сидел за столом, все еще не в силах отдышаться, и вскоре только два человека, кроме него, остались в зале — вахтер да Ефремов.
— Знаю, немолоды вы, больны, а есть у меня одно важное дело, — сказал Ефремов. — Обязательно как-нибудь к вам в гости приеду, хоть вы меня и не зовете. И что-нибудь такое с вами сочиним, о чем вы теперь и думать забыли. Ну, например, почему бы вам в Приуралье не поехать? Ведь вы те края хорошо знаете. Уральская земля — такой ларь, в котором все есть, чего пожелает индустрия. Вот и надо вам на склоне лет подобрать ключ к замку, на который его закрыла природа… Благо вы сами немало сокровищ нашли в том ларе.
Шутя начали они беседу, а через час, расставаясь, уже договорились, что вскоре придется Прозоровскому поехать на Урал.
Старому профессору казалось, что он лет на двадцать помолодел после беседы с Ефремовым. Давно ли темными осенними ночами сидел он в своем кабинете, не зажигая света, грустил о семейных неурядицах, об ушедшем из дому Андрее и с тревогой думал о том, что много еще незавершенных работ лежит в ящиках письменного стола. Жизнь подходила к концу, и стыдно было уходить из нее в душевном неустройстве и сердечной тревоге. Ведь именно в те годы, когда приходит время подвести итог пережитого, для настоящего человека начинается пора самого вдохновенного труда…
Сегодня на заседании все пошло по-другому — начинался спор о будущем, и было радостно чувствовать свою правоту.
Беседа, которую они вели после совещания, окончательно выпрямила душу, и не было силы в мире, которая могла бы отменить принятое сегодня решение.
Пусть он болен и стар, все равно он снова начнет собираться в дальнюю дорогу.
Он весело рассмеялся, и пассажиры трамвая оглянулись на развеселившегося старика. Неужто его приняли за пьяного? Ну что же, пусть так думают! Кстати, они его и надоумили: вот он сейчас пойдет пешком по Плющихе, зайдет в магазин, купит бутылку шампанского, вместе с женой и детьми разопьет ее за обедом. И уж потом, когда будет произнесен последний тост, объяснит, что пьет за дальние, новые дороги…
— Добрый вечер, Грунюшка, — сказал он жене, входя в квартиру.
— Здравствуй, — ответила Аграфена Игнатьевна, целуя его в лоб и виновато мигая красными, припухшими глазами.
— Ты что? Плакала? — спросил он.
— Нет, — словно извиняясь, неуверенно ответила Аграфена Игнатьевна. — Раздевайся, Тимофей, и проходи в столовую. У нас сегодня гости.
Тимофей Николаевич обрадовался: именно в такой день хотелось быть на людях. Жаль только, что всего одна бутылка шампанского… Как одна? Да ведь еще с прошлых, так и не праздновавшихся Андрюшиных именин хранятся в шкафу заветные две бутылки.
Приятно, что все места за обеденным столом заняты, — горе лучше переживать одному, а радостью всегда хочется поделиться с другими.
— Молодец, Евграф Григорьевич, — сказал он, обращаясь к Афонину, уже занявшему свое обычное место за обеденным столом. — А я боялся, что вы задержитесь где-нибудь.
— Я уже давно здесь, — ответил Афонин, извлекая из портфеля бутылку шампанского и подмигивая старику с видом заговорщика. — И имейте в виду — все уже знаю.
Вот ведь как, веселый сегодня будет денек! И странно, почему такой смущенный вид у Аси и Андрея?
Рядом с Андреем сидела очень молоденькая черноглазая девица с красным бантом в темных волосах, с локонами, аккуратно падавшими на чистый загорелый лоб.
— А вы кто такая будете, очень молоденькая девица? — с усмешкой спросил Тимофей Николаевич.
Щеки порозовели, замигали длинные ресницы, наморщился маленький носик.
— Я — Даша, — сказала она с такой важностью, словно это имя было равно по меньшей мере званию академика.
— Даша! — воскликнул Прозоровский. — Замечательное имя! Ну а отчеством не интересуюсь: величать вас еще не положено. Так и запомним: Даша!
Когда зазвенели бокалы, Тимофей Николаевич весело проговорил: