Редактор недовольно поморщился. «А впрочем, — подумал Елин, — надо ли было говорить о его увлечениях? Так, так… Значит, и вы, наш железобетонный товарищ, похожи на обыкновенных людей».
Прозвище, которое дал редактор корреспонденту, было насмешливо-ироническое, и родилось оно случайно, на большом редакционном банкете, когда опьяневший Надеждин стал читать с необычайным волнением и, как все установили, чрезвычайно плохо стихи Маяковского о небесах и железобетоне.
Елин торжествовал, чувствуя смущение Надеждина, а тот все еще сидел потупясь и ни слова не промолвил в свое оправдание.
— Согласны вы со мной? — покровительственно спросил Елин, снова усаживаясь за письменный стол и пододвигая к себе папку с бумагами.
— С начальством приходится считаться, — сказал Надеждин. — Должно быть, влюбился… но в кого? И сам не знаю.
Облокотившись на стол, Елин в упор посмотрел на железобетонного товарища, не желающего признаться в увлечениях, никак не предусмотренных в инструкциях для командировочных.
— А ведь действительно мне следовало бы влюбиться, — с виноватым видом сказал Надеждин, — Но только вспомню покойную жену — и не могу думать о новой семейной жизни…
— В таких делах обычно совета не спрашивают, — сказал Елин. — А все-таки вы женитесь. В конце концов, так уже от веку повелось. Как хотите объясняйте возникающее чувство — законами ли нашей жизни, сродством ли душ или другими какими побуждениями, — а без любви ни единый человек на свете не живет… Ну, а каковы ваши дальнейшие планы?
— Какие у меня планы могут быть? Я ведь не люблю на одном месте сидеть. Куда пошлете, туда и поеду.
— Вот и хорошо. Недаром вас называют безотказным. А ведь я для вас уже подготавливаю замечательную командировку.
— Куда?
— Вчера звонил товарищ Ефремов. Просил, чтобы мы подробнее освещали работу тракторной мастерской на Старом механическом в Ленинграде. Я ему сказал, что жду Надеждина. Раз там неполадки с выпуском продукции, лучше нашего безотказного корреспондента не найти.
— Вот хорошо-то! Хочется повидать Ленинград… Я ведь там ни разу не был.
— А когда сможете выехать?
— По-военному: когда начальство прикажет.
— Отлично. Командировку вам подготовим месяца на четыре. Если понадобится — продлим. О тракторах больше писать надо, шире. — Елин закурил и протянул портсигар Надеждину. — Хотите?
— Спасибо, я лучше из собственного табачка скручу. Эту крепкую смесь я сам делаю, когда засиживаюсь допоздна.
Табак у Надеждина действительно был крепкий, Через несколько минут по комнате поплыли клубы горьковатого дыма, и Елин жестоко закашлялся, а сам Надеждин только вздыхал — это была первая самокрутка, которую он выкурил после болезни.
Бывают порою дни, когда отовсюду приходят тревожные вести, телеграммы со всех концов страны напоминают о невыполнении строительных планов и предостерегают от неудач, и в каждом телефонном звонке — укор, жалоба, обида.
Но иногда особенно удачно начинается утро — и весь день радостен и хорош. Именно такое утро было сегодня у Ефремова. Отовсюду сообщали о перевыполнении планов, об ускоренных темпах строительства, об удачных поисках геологов и изобретениях заводских механиков… Но поздно вечером все было нарушено, когда в кабинете появился Романов. С недавнего совещания невзлюбил Ефремов этого человека и вовсе не был расположен теперь к продолжительной беседе с нудным профессором-экономистом. Романов сообщил, что подумывает о переезде в Москву. Кыштымов привлек его к временной работе в одной из многочисленных комиссий Высшего Совета Народного Хозяйства, потому-то и нужны профессору инструкции об оформлении заявок машиностроительных заводов на некоторые виды сырья.
— А почему вы, собственно говоря, ко мне пришли? Кыштымов вас назначил — вы с ним и договаривайтесь.
— Но товарищ Кыштымов не выходит из дому уже несколько дней — у него грипп.
— Придется подождать…
Романов с обиженным видом удалился из кабинета не попрощавшись.
«Когда он успел к Кыштымову подладиться? — размышлял Ефремов, перебирая телеграммы. — Кыштымов не посоветовался со мной, хотя знает, что я требую, чтобы мне приносили на подпись все приказы…»
Как объяснить иногда свое отношение к людям? Знаешь о человеке немало плохого, а все-таки кажется, что он исправится, сумеет по-новому взглянуть на жизнь и станет настоящим, полезным работником. А порою не можешь преодолеть неприязнь, хоть по рекомендации и отзывам, казалось бы, можно к человеку отнестись с доверием.
Большой жизненный опыт научил Ефремова никогда не судить о людях с чужого голоса. Он должен сперва побеседовать по душам, проверить сотрудника на работе, узнать его личную жизнь, определить круг его интересов вне службы — и только тогда уже мог решиться высказать свое суждение. А как же с Кыштымовым? С каждым днем все больше не нравится ему заместитель.
В свое время Кыштымов и сам почувствовал недружелюбное отношение нового члена Коллегии, сказался больным, долгое время не появлялся на работе, сообщал о своих недугах, прилагая к письмам удостоверения, подписанные известными московскими врачами.