Она не хотела считаться с болезнью, она требовала ответа на волновавшие ее вопросы, и чем дольше лежал Надеждин с закрытыми глазами, тем громче она повторяла: «Это я, дядя Алеша… это я… Зина…»
Но он не отвечал, и девочка пронзительно вскрикнула.
— Что ты? — шепотом спросил он.
— Боюсь…
— Чего боишься?
— Я уйду… вдруг вы помрете… а я боюсь покойников…
Она выбежала из комнаты плача, и впервые за последние дни Надеждин улыбнулся. Странно, именно в эту минуту он почувствовал себя лучше.
В тот же вечер курьерша сообщила в редакцию о болезни Надеждина, а на другой день явился и сам Узин с письмами от товарищей и с посылкой.
Посылка была от садовода Маркелова, из Приуралья, и не сразу удалось вспомнить, где встречался Надеждин с человеком, так заботливо уложившим в фанерный ящик крупные яблоки с терпким, чуть горьковатым запахом.
— А знаешь, я, кажется, вспомнил, — сказал Узин, надкусывая крупное краснобокое яблоко. — Это тот самый старик, статью которого ты протащил тогда с таким трудом.
— Правильно! — согласился Надеждин. — Он меня просил приехать к нему погостить в приуральских небывалых садах, да вот — никак не выбраться. Ты ему, пожалуйста, благодарственную телеграмму отправь, а потом я и сам напишу, как только на ноги встану.
— Скорей выздоравливай. Ждем тебя не дождемся, — сказал Узин, прохаживаясь по комнате.
Он и минуты не мог провести спокойно: насмешливо улыбаясь, перебрал книги на этажерке, перелистал старые газеты на столе, передвинул на новые места стулья и рассказывал, рассказывал, рассказывал, вовсе не заботясь о том, внимательно ли слушает его больной.
Надеждин уже давно знал, что газета будет теперь больше заниматься вопросами экономики, машиностроения, металлургии и что в редколлегию как представитель Высшего Совета Народного Хозяйства введен Ефремов. Но Узин не преминул снова завести разговор об этом и под конец завистливо заметил:
— Ты теперь у нас будешь любимчиком — ведь Ефремова редактор побаивается…
Надеждин недовольно поморщился, но это не смутило рассказчика. Узин съел еще три яблока, похвалил приуральского садовода, рассказал об очередных редакционных спорах, о товарищах, разъехавшихся по всему Советскому Союзу, пообещал ежедневно навещать больного, но так больше ни разу и не выбрался в Сокольники. Впрочем, Надеждин и рад был одиночеству. Старушка курьерша, проводившая здесь все свободное время, в счет не шла: она была человеком очень добрым, но неразговорчивым и, накормив больного, молча сидела возле печки, склонившись над своим вязанием. А Надеждин вспоминал дальние странствия и мечтал о новых дорогах, ждущих его завтра.
Через неделю он уже вышел на улицу. Зина, боявшаяся покойников, теперь призналась Надеждину, что он больше ей нравится здоровый, чем больной, и захотела проводить его до трамвайной остановки. Взявшись за руки, они долго шли по Сокольникам, и вид у девочки был весьма серьезный, и она так снисходительно улыбалась своим подругам, что Надеждин, смеясь, упрекнул ее:
— Нельзя так важничать, Зинуха.
— А ты никогда не бываешь гордым? — удивленно спросила его маленькая спутница. Она-то действительно была счастлива сегодня: ведь дядю Алешу многие знают в Сокольниках и с ней здороваются, как с большой.
— Никогда, — серьезно ответил Надеждин, протягивая ей на прощание кулек с конфетами.
А ведь верно он ответил. Несмотря на предсказания Узина, гордиться ему нечем. Оказывается, зря он поторопился и с вокзала отправил материал в редакцию. Очерк его признан очень плохим. Нынешняя поездка, не в пример прежним, была неудачной…
— Батенька мой, — ласково, но пренебрежительно поучал Елин, — да неужели вы позабыли старинную пословицу: не в свои сани не садись. Ведь это не ваше призвание. У каждого пишущего человека свой стиль или, как мы в редакции говорим, — профиль. Ваши корреспонденции чем хороши бывали? Своей оперативностью, точностью, деловитостью. Если вы пишете, что директор завода хорошо работает, значит он действительно отличный работник. Если ругаете лодыря или невежду — все подтверждается фактами. Случая не было, чтобы ваши корреспонденции опровергались. Факт — вот ваша стихия, ваша душа. А в своем очерке, увлекшись пейзажами, вы позабыли о жизни. Что же получилось?
Он встал из-за стола, заложил руки за спину и с огорчением продолжал:
— Чепуха получилась, товарищ, форменная чепуха! Мы все смеялись, когда читали ваши описания красот природы. «Волны то синие, то лиловатые, то фиолетовые, то совершенно неопределенного цвета», — фальшивя, пропел редактор, словно припоминая арию из оперетки.
Остановившись возле печки, он в упор посмотрел на Надеждина и хихикнул:
— Должно быть, вы влюбились. Обычно молодые влюбленные пишут стихи, а вы внесли в путевые очерки свои лирические настроения.
Насчет влюбленности Елин сказал просто для красного словца, но Надеждин почему-то смутился: хоть и боялся он в этом признаться самому себе, но после знакомства с Асей Прозоровской слишком часто он вспоминал о ней. Может быть, и на самом деле он влюбился?