— Какое там особенное угощение! — снисходительно сказал Гай. — Ты ведь знаешь, Жоржик, что я — человек неприхотливый. Поставь водчонки да отрежь ломоть черного хлеба — вот и все, что мне нужно.
Беркутов приколол кнопками к письменному столу газету, достал из буфета водку, буханку хлеба, колбасу, стаканы, а для Аси вскипятил чай и открыл банку с вареньем. Все уселись рядышком на широком диване с деревянной спинкой.
Гай пил весело, большими глотками, покрякивал, вздыхал и, выпив, опрокидывал стакан.
— Надо убедиться, что все до последней капли вылакал, — говорил он, не без лихости поглядывая на свою соседку.
Беркутов пил неохотно, маленькими рюмочками, которые Гай презрительно называл наперстками.
Выпив, Гай стал разговорчивым и тотчас начал вспоминать о своих похождениях в годы гражданской войны.
— Я вам такую историю расскажу, что кровь в жилах похолодеет. Хотите узнать, как я получил удостоверение о собственной смерти? Да зачем рассказывать? Я вам сейчас же могу это знаменитое удостоверение показать.
Он протянул Асе потертую на сгибах бумажку, захватанную грязными пальцами, — очевидно, не раз давал он этот документ новым знакомым, еще ничего не слышавшим о давних подвигах Гая.
Одесский военный комиссариат подтверждал, что Гай Родион Родионович в годы гражданской войны был расстрелян белыми под Одессой.
— Интересная бумажонка? — спросил Гай, когда Ася вернула ему похоронную.
— Не знаю, — недоуменно ответила она. — Что здесь интересного? Ведь в годы гражданской войны белые расстреливали немало честных людей.
— Не поняли вы самой сути, — обиделся Гай. — Ведь удостоверение это выдано мне!
— Но вы-то живы?
— Верно. Но не погиб только потому, что недострелян.
Он рассказал длинную историю о том, как попал в плен к белым, когда находился с товарищами в разведке, как оказался в рядах приговоренных к расстрелу командиров и политработников, как упал без сознания, раненный в грудь, как очнулся на морозном рассвете…
— Расстреляли они нас в поле, да так и бросили, не зарыв. Оттого я и жив остался. Пополз по снегу, добрался до деревеньки, там меня укрывали крестьяне до той поры, пока не поправился. А к Одессе тем временем опять Красная Армия подошла. Вернулся я в свою часть, а мне документ этот самый показывают: хотели его моей матери отправить. Вот я его на память и сохранил…
Что-то неискреннее почуялось Асе в словах Гая, но ничем она не обнаружила своего недоверия. А он продолжал рассказывать о прошлом и сообщал о себе немало занятного. Беркутов слушал невнимательно, часто позевывал, и чувствовалось по всему, что уже не в первый раз слышит он эти россказни.
— Скучно? — обиделся Гай, когда Беркутов зевнул снова.
— Нет, почему же, — извиняющимся тоном ответил Беркутов. — Но ведь ты не для того же сюда приехал, чтобы мне сказки рассказывать. Наверно, деньги нужны?
— Да, деньжонки мне не помешали бы…
— Сейчас у меня немного о собой. Завтра заходи в институт, там достану.
— Ладно. Дашь завтра. Но мне не только деньги нужны.
— А что же еще? — беспокойно спросил Беркутов.
— Заходил вчера к тебе на работу, разговорился с секретаршей и узнал, что у вас есть вакансии…
— Научной работой захотел заняться? — не выдержав, усмехнулся Беркутов.
— В академики, как ты, не лезу, — обиделся Гай. — Мне бы нужно местечко попроще. Например, завхоза.
— У нас уже есть кандидат на эту должность.
— Глупости, — бесцеремонно заявил Гай. — Ты ему откажешь — и все.
— Директор с ним уже сговорился.
— Дронов? — удивился Гай. — Ну, дружок, меня провести не так-то легко. Сам ты признавался, что директор — пешка в твоих руках и ты им вертишь как хочешь…
Беркутов был явно недоволен тем, что разговор происходит в присутствии Аси, и спросил жену:
— Не хочешь спать?
— Нет, я еще посижу с вами, — сказала Ася.
— Незачем тебе слушать наши разговоры, — раздраженно заметил Беркутов. — Мы и без тебя обо всем дотолкуемся.
Ася обиделась:
— Конечно, если я тебе мешаю…
— Да, мешаешь.
Ася поднялась из-за стола, протянула на прощание руку Гаю и, не глядя на мужа, вышла из комнаты.
В темной спальне, не зажигая огня, села она возле окна, приложила руку к холодному стеклу и долго размышляла о причине, побудившей Беркутова так бесцеремонно потребовать, чтобы она не присутствовала при беседе с Гаем.
Долго сидела Ася у окна, а разговор в соседней комнате становился все тягостней. Беркутов старался говорить тихо, и ни одного его слова нельзя было разобрать, зато Гай не стеснялся, и порой удавалось Асе расслышать ядовитые замечания гостя, как видно, не очень довольного своим старым приятелем.
Но вот и Беркутов заговорил громко.
— Чего же ты хочешь от меня в конце концов? — спросил он.
— Всего, — усмехаясь, ответил Гай.
После короткого молчания Беркутов крикнул:
— Хорошо. Приходи завтра в институт. Все оформлю. А сейчас — уходи.
— Из дому гонишь? — обидевшись, крикнул Гай.
— Сам понимаешь, из-за тебя придется теперь объясняться с женой.
— А зачем ее прогнал?
Беркутов снова заговорил шепотом, и дальше уже ни одного слова из разговора нельзя было разобрать. Но вот загремели болты, заскрипели замки и послышались шаги Беркутова.