Но нельзя же бесконечно отсиживаться дома. Кыштымов появился наконец в кабинете Ефремова и с неожиданной энергией взялся за работу.
К тому времени Ефремов успел изучить все материалы, находившиеся в личном деле Кыштымова, но ничего интересного в них не нашел. Обычная, рядовая биография — выговоров и взысканий не имеет, наград тоже нет, плохого ничего не сделал, но и не отличился нигде. В годы гражданской войны в армии был, но на фронт не попал, работал под Москвою, в каком-то снабженческом отделе. Во время борьбы с оппозицией голосовал за линию партии, но активно с троцкистами не боролся, на собраниях не выступал.
Чем больше вчитывался Ефремов в скупые биографические сведения о своем заместителе, тем сильней чувствовал, что документы дают только часть необходимых сведений. Впрочем, ничего не поделаешь, придется преодолеть свое недоверие: ведь никаких материалов против Кыштымова у Ефремова нет.
Немало времени уже работали они вместе, но до сих пор Кыштымов не проявил себя ни в чем. Задания выполнял точно, но с промедлением, собственных мнений не высказывал, кабинет свой занимал только до окончания присутственных часов, с неохотой выезжал в командировки и вообще каждое новое поручение принимал с таким видом, словно делал личное одолжение Ефремову.
Ни разу не довелось услышать голос Кыштымова и на партийных собраниях.
На следующее утро после столкновения с Романовым Ефремов решил вызвать своего заместителя для серьезной беседы.
Кыштымов пришел в точно назначенное время, вежливо поздоровался, пожаловался на недомогание и нервы, платком смахнул пыль со стула и сел, вытянув неподвижную, словно перебинтованную ногу.
Не так-то легко было Ефремову сразу начать разговор.
Вынув из ящика письменного стола объемистую папку, он не без гордости сказал:
— Начинают больше писать. Значит, верят нам…
— И не мудрено: ведь нас партия направила на работу.
— Ну, знаете ли, одного направления на работу еще маловато… Доверие завоевать надо.
Кыштымов поморщился. Он с первых дней знакомства решил, что Ефремов любитель поговорить на общие темы. Что ж, следует потерпеть, сделать вид, что слушаешь с интересом.
Словно поняв, о чем сейчас думает Кыштымов, Ефремов наставительно сказал:
— То, что нам партия поручает, надо делать с увлечением и ежедневно себя проверять. Без такой самопроверки и обюрократиться очень легко.
— Ну, какие мы с вами бюрократы, — возразил Кыштымов. — Вы — наследственный рабочий, я по социальному происхождению из мелких служащих и учился на медные гроши…
— А вы думаете, что бюрократ так сразу и рождается бюрократом? — усмехнулся Ефремов. — Разве не может на нас с вами влиять буржуазная часть нашего аппарата? Ведь немало же у нас, в Высшем Совете Народного Хозяйства, людей из чужой среды. Неужели вы не думали об уроках шахтинского процесса? Ведь это же совсем недавно было, на наших глазах… Только несколько месяцев прошло с того дня, когда здесь, в Москве, закончился процесс бывших инженеров и техников Донбасса. С кем они были связаны? С иностранными капиталистами, с бывшими хозяевами шахт и заводов. Теперь уже ясно, что шахтинцы были исполнителями плана экономической интервенции. Не удалось добиться успеха в бою, решили действовать на мирном фронте. Не мытьем, так катаньем…
Ефремов взволнованно ходил по кабинету, а Кыштымов слушал со скучающим видом и терпеливо ждал, когда можно будет и самому вставить словечко.
— Да, кстати, почему вы не отправили обратно в Ленинград Романова и даже привлекли его к ответственной работе у нас?
Кыштымов встрепенулся и беспокойно спросил:
— Неужели он опять напутал?
— Нет, пока речь идет не о том. Но нехорошо, что вы приняли решение, не посоветовавшись со мной.
Кыштымов с такой энергией оправдывался, что, казалось, стряхнул с себя обычную ленцу.
— Если хотите, могу его отчислить.
— И правильно поступите, — согласился Ефремов. Подумав, он сказал: — Запрос пришел из междуведомственного экономического совещания. Нужен наш представитель — ведь они будут распределять и продукцию машиностроительных заводов. Пойдете?
— Конечно, — впервые с готовностью откликнулся Кыштымов, обрадовавшись, что ему удастся часть служебного времени проводить не в этом здании, где работает Ефремов.
В день отъезда Надеждин неожиданно встретился с Андреем Прозоровским в маленьком кафе на Арбате.
После ухода из коммуны Андрей стал аккуратней одеваться, отказался от привычки ерошить и без того непокорные волосы, даже говорить стал медленнее и спокойнее, как человек, оправившийся после тяжелого нервного заболевания.
— Как я вам благодарен, — негромко говорил юноша, постукивая ложечкой по стакану и морща высокий лоб. — Ведь без вас я так и остался бы под властью Колабышева. Вы знаете, мама мне недавно сказала шутя, что у меня железо появилось в голосе…
Он засмеялся сам, понимая, как не подходит ему это определение. Захохотал и Надеждин.
— С вами ужасно легко говорить, — признался Андрей. — Мне кажется, что я вас сто лет знаю…
— Не слишком ли вы хвалите меня? Ведь вам и Колабышев в свое время казался замечательным человеком. Не так ли?
Андрей молчал.