— Вот это-то мне и понравилось, Аполлон Аполлонович, — решительно сказал Кыштымов. — Ефремов упрям, туп, он вбил себе в голову вздорные мысли и твердо стоит на своем. Такие, как он, заварили кашу, а расхлебывать ее нам придется… Я ничего от вас не хочу, ничего не требую. Но нужно, чтобы больше было культурных и понимающих людей на важных постах в экономике. Кто знает, может быть, к нашим трезвым голосам еще прислушаются, разумную критику учтут. Ефремов вас не любит? Ну что же, проживете как-нибудь и без его любви… Из-под его подчинения уйдете и, наверно, больше с ним встречаться не будете. В Госплане вас уже ждут, на днях вызовут к начальству. И ради бога, не отказывайтесь от работы, которую вам предложат.
— Стар я, болен…
— Но ведь не можете же вы сейчас уйти на покой? Разве легче вам читать лекции в институте? Ведь там скорее под вас подкопаются, разоблачать начнут, и мало ли какие еще ждут вас неприятности? Как это ни странно, но в Госплане вам будет спокойней…
Романов долго раздумывал и наконец согласился с ним.
— Только вы поймите, что в партийных спорах я не участник.
— Никто этого от вас и не требует. Вскоре сама жизнь опровергнет утопические планы, покажет их нереальность…
На перекрестке они наняли извозчика и молча доехали до гостиницы, где жил Романов.
— Ну а пока прощайте, желаю вам удачи, — сказал на прощание Кыштымов и протянул своему собеседнику большую костлявую руку.
На вокзале было много провожающих. Пассажиры суетились, спорили, разбирали вещи, разыскивали носильщиков, а Надеждин, положив на колени свою походную сумку, сидел в станционном буфете и пил пиво из тяжелой кружки, украшенной изображением двух скрещенных рук. Он никогда не брал с собою в дорогу еды — веселее было на больших станциях забежать в буфет, выпить рюмку водки, закусить студнем или соленым огурцом, а на коротких остановках купить кусок пирога или копченую рыбину.
Путешествовать без вещей — большое искусство. Надеждин овладел им в совершенстве, потому что не любил долгих сборов.
Жить весело — еще большее искусство, и овладеть им значительно труднее, но Надеждину казалось, что и на этом поприще он имеет некоторые достижения. Во всяком случае, он никогда и никому не жаловался на свои беды. Бывало, в детстве подерется с мальчишками, придет избитый, весь в синяках, соседи спросят сироту:
— Что, Лешенька, крепко досталось тебе? Больно?
А он проведет кулачонками по лицу и уверенно ответит:
— Мне не больно. Мне весело.
Хотя порою чувствовал Надеждин неустройство своего быта, все же убеждал себя, что ему всегда хорошо. Но вот сейчас читает он книжку юмористических рассказов и, странно, с каждой минутой становится грустней. Далекие дореволюционные годы… Девушки, которых автор осуждал за увлечение телеграфистом, вовсе не были смешны, они очень правильно рассуждали о достоинствах техники. А глупый телеграфист попросту жалок, и нелепые его разговоры вызывали не улыбку, а сочувствие. Как же можно было жить в такой тоске и скуке?
Войдя в вагон, Надеждин долго простоял у открытой двери тамбура, подставив лицо под резкий осенний ветер.
Чем дальше от Москвы, тем меньше огней на ночном просторе. Станционные поселки, деревни, маленькие города, где даже на минуту не останавливается скорый поезд… Угрюмые леса, чуть посеребренные светом луны, пропадают вдали, и снова редкие огоньки мигают на переездах. Летят и тотчас скрываются освещенные окна домов, где живут незнакомые люди. У каждого из них свое дело и своя мечта, и кто знает, мимо скольких жизней, мимо скольких ждущих исполнения надежд промчится в темную осеннюю ночь скорый поезд? И сколько жизней мчит он сейчас на север? Ведь каждый человек — огромный мир, и кто скажет, какую радость и какое горе несет сегодня с собой человек в грохочущем тесном вагоне?
Вот остановка, выбежали из вокзального здания люди с разноцветными фонарями, и снова, тяжело прогрохотав колесами, помчались дальше вагоны. А сколько веселья принес поезд, может быть, в тот домик возле моста, где тоже зажглись огоньки и суетятся маленькие фигурки людей. Сколько раз во время странствий по родной стране сам Надеждин появлялся в таких захолустных домиках и узнавал новых, дотоле неведомых ему людей. Многие из них на всю жизнь становились потом друзьями…
Устроившись на верхней полке в купе, он сразу заснул. Проснулся рано утром. Пустынными и печальными казались просторы полей.
Низкое небо заволокли облака, и так темно было в вагоне, что проводники зажигали свечи. За полустанком, возле переезда, начинались болотные топи, и голые редкие березки, кое-где поднявшиеся из воды, походили на мачты небольших кораблей, плывущих в мутной, желтоватой мгле запоздалого утра.
Но вот отдельные огоньки, вспыхивавшие то здесь, то там, стали сливаться в одну широкую полосу. С каждой минутой все ярче разгоралась она, и оттого, что все вокруг было подернуто мутной дымкой, казалось, будто фонари плывут без всякой опоры и ветер медленно сносит их к железнодорожному полотну.