Несколько лет жили тихо, размеренной спокойной жизнью, распорядок которой зависел от занятий Тимофея Николаевича. Лекции в институте — два раза в неделю; работа в музее — по понедельникам; редакция журнала — по субботам. Все остальное время посвящалось обработке материалов южноуральской экспедиции, последней, в которой вместе с мужем принимала участие Аграфена Игнатьевна.
— Знаешь, мама, ведь вы книгу скоро сдадите в печать, — сказал Андрей за вечерним чаем, в час, когда Аграфена Игнатьевна сидела у самовара, укутавшись в теплый платок. — И приятно же будет нам с Асей держать в руках толстый том — «Труды южноуральской экспедиции А. и Т. Прозоровских». У меня ваши книги занимают целую полку, а за последние годы она не пополнялась.
Андрей сам переплетал эти книги, брошюры, оттиски из журналов, и работы родителей хранил в книжном шкафу.
После недавнего совещания Ефремов несколько раз приезжал к Прозоровским и в каждое посещение торопил Тимофея Николаевича. Дело предстоит большое, медлить нельзя, считанные дни остались. Конечно, надо о многом позаботиться: близка зима, пора и шубу починить, и связать перчатки с двойными пальцами — ведь стар уже Тимофей Николаевич, зябнет он, по вечерам сидит в кабинете с грелкой.
Конечно, если бы не невралгия, Аграфена Игнатьевна поехала бы вместе с мужем в новую и, как он — полушутя, полусерьезно — сказал ей, последнюю экспедицию в его жизни. Но теперь она будет ему только обузой, а не той преданной помощницей, какой была раньше. Тимофей Николаевич утешал, говорил, что она, освободившись от забот о нем, сможет больше времени отдавать подготовке их общего труда, а сам тоже, видимо, волновался, думая о предстоящей разлуке.
И все-таки, когда он спросил ее в присутствии Ефремова, нужно ли ему собираться в новую дорогу, она твердо сказала:
— Нужно…
Порою, чтобы отвлечься от своих дум, Аграфена Игнатьевна шла в кино. Мелькали на экране незнакомые города, дальние страны, веселые и грустные лица, и в быстрой смене кадров было что-то очень тревожащее и в то же время напоминающее ее собственную жизнь. Больше всего она любила фильмы видовые, хроникальные, — она называла их путешествиями, ей казалось порой, что она сама идет по тем местам, которые оживают на экране, и молодая любовь к странствиям снова пробуждалась в ней. В годы первых совместных экспедиций муж удивлялся ее выносливости, ее неутомимости в ходьбе, она легко переплывала такие реки, которые страшили и сильных мужчин.
А почему же, посетив Колабышева, не обнаружила она ничем своей былой решительности? Значит, действительно постарела?
Но Даша ни за что не хотела согласиться с Аграфеной Игнатьевной, когда та говорила о своей старости.
— Зря жалуетесь, — щебетала Даша, завязывая нарядный бант, украшавший ее черные волосы. — Вы ведь всегда веселее, чем я, а уж меня-то никто не примет за бабушку. Завидую вам. Вы столько знаете, столько видели… А как наша жизнь с Андрюшей сложится?
Даша задумывалась и, положив на стол кипу тетрадей, нехотя листала страницу за страницей.
Удивительный характер у Даши. Ее и до сих пор иные знакомые называют за глаза «очень молоденькой девицей». Никто и не поверит, сколько у нее выдержки и упорства. А вот Андрей немного побаивается ее, хоть и души в ней не чает.
Чаще всего Аграфена Игнатьевна проводила вечера с Дашей — она уже полюбила будущую невестку. Но вслух говорила иначе:
— Я свекровью строгою буду, Дашенька, привередливой.
Когда за вечерним чаем Тимофей Николаевич сказал, что ему нужен будет секретарь, молодой студент-геолог, и попросил Дашу подыскать знающего и аккуратного юношу, который мог бы стать хорошим товарищем в пути, она неожиданно ответила:
— Я об этом подумала.
— Вот хорошо-то, — обрадовался Тимофей Николаевич. — И уже, без моей просьбы, подыскали нужного человека?
— Да.
— Завтра сможете его прислать ко мне?
— Я сама с вами поеду, — решительно, заранее отводя все могущие возникнуть у стариков возражения, сказала Даша.
Прозоровский растерянно посмотрел на жену и не то обиженно, не то шутливо спросил:
— Видишь, какова наша будущая невестка? Помыкать нами станет.
— Вам только придется освободить меня на время поездки от занятий в институте, — все тем же тоном, наморщив нос, потребовала Даша.
— А знаешь, Тимофей, мне кажется, что ей пришла в голову очень здравая мысль.
— Конечно, — подтвердила Даша. — Я буду не только секретарем, но и организую быт Тимофею Николаевичу.
— Как вы говорите? — спросил Прозоровский. — Не понимаю, что это значит… «организовать быт»… Странные слова…
— Ну как вам сказать… буду следить, чтобы вовремя поели, чтобы белье было выстирано и валенки подшиты, чтобы не забывали принимать лекарства. Если будете заняты, я и письма за вас стану писать.
Последний довод окончательно убедил Аграфену Игнатьевну, и она настояла, чтобы Даша тоже поехала на Урал.
Слово свое Даша сдержала. С дороги она ежедневно писала Аграфене Игнатьевне и вскоре после приезда в Свердловск известила о первом совещании, в котором принимал участие Прозоровский.