На четвертый день пришел в маленький городок, откуда уже собирался выйти к своим. Он решил пообедать в трактире, сел за столик в углу и только тогда заметил, что поблизости расположилась пьяная офицерская компания.
На незнакомого капитана обратили внимание, и уже не было возможности немедленно покинуть зал. Мало того, его пригласили к столу, и пришлось вместе с офицерами пить коньяк, придумывать рассказы о своих расправах с большевистскими агитаторами, об имении, которое будто бы принадлежало его родителям в Крыму.
Все шло очень гладко, но усталость взяла свое, и он заснул. Тут-то, на горе, повернувшись во сне, он выронил из кармана ордена убитого им офицера. Что было после этого — и представить трудно! Его тотчас разбудили, ударив палашом по плечу, и стали проверять документы. Другой бы тут растерялся, но Гай не таков. Он выждал мгновение, выстрелил в упор в своего соседа, прыгнул к окну, выскочил на панель и, петляя, побежал по улице. Долго длилась погоня. Неподалеку от перекрестка стояла у коновязи оседланная лошадь. Вскоре Гай уже мчался по пыльному проселку. Проскакав верст восемь и убедившись, что погоня отстала, Гай подошел к старику, дремавшему возле плетня, угрожая браунингом, приказал раздеться, швырнул ему свой офицерский мундир, переоделся в ветхую, рваную одежду и с посохом в руке пошел по дороге. Он сбился с направления, намеченного раньше, и никак не мог пробраться к своим. Пришлось целый месяц таиться в деревеньке у добродушной вдовушки, решившей во что бы то ни стало женить его на себе. К этому времени красные подошли с боями к тем местам, где находился Гай, взяли деревеньку, и, к радости недавнего пленника, он снова оказался среди своих.
— Не правда ли, смелый мужик был? — спросил Беркутов, закончив свой рассказ. — Теперь он, конечно, не тот человек, но я его по старой памяти жалею.
В послепраздничные дни в институте обычно происходили научные заседания. Однажды, незадолго до начала заседания, в читальный зал, где занималась Ася, пришел запыхавшийся старик — институтский курьер.
— К товарищу Беркутову вас срочно вызывают, Анна Тимофеевна, — шепотом сказал он.
Ася не любила навещать мужа в его кабинете, но делать нечего, пришлось идти.
— Я тебя долго не задержу, — взволнованно зашептал Беркутов, — только что был у Дронова. Знаешь, работа твоя у него на столе.
— Может быть, он ее уже прочел?
— Не знаю, ничего определенного сказать не могу. Он сегодня очень не в духе, вот и не решился я его расспрашивать.
Он помедлил, внимательно посмотрел на Асю, привлек ее к себе и, торопливо поцеловав в ухо, тихонько сказал:
— Ну и хорошо… а теперь иди… у меня еще множество дел…
В коридоре Ася встретила Шустова. Старик медленно ходил от стены к стене, раскуривая трубку. Очень аккуратно одетый, тщательно выбритый, он казался сегодня помолодевшим, и Ася не преминула ему сообщить об этом.
Шустов ласково посмотрел на нее и не без удовольствия сказал:
— Ежели говорить откровенно, то и вы изменились к лучшему…
— Тоже помолодела? — засмеялась Ася.
— Нет, зачем же… просто похорошели…
Сказав любезные слова, он принял необычайно таинственный вид:
— Только вы о нашем разговоре никому не говорите. А то еще скажут, что якшаетесь с путаником, который дает науке только брак.
— Я и до сих пор не могу простить редколлегии стенной газеты той бесчестной карикатуры…
— Полноте, разве они виноваты? Не иначе как ваш супруг придумал…
Ася смутилась: уже во второй раз Шустов неодобрительно говорил о ее муже. Притворяясь, что не замечает смущения молодой женщины, старик язвительно сказал:
— Ведь у нас в институте один Дронов прав, а все остальные мыслить по-своему не моги́. Вот погодите, еще немного времени пройдет, и меня от института отчислят.
— Быть не может! — горячо возразила Ася. — Ведь есть два древних мертвых языка, которые, кроме вас, во всем мире изучали только пять или шесть человек.
— Велика заслуга! — возразил Шустов. — Наш-то Дронов за две недели может изучить грамматику любого языка. Так ведь докладывали недавно? В чем тогда моя заслуга? Про меня же еще с презрением скажут: «Посредственность. Полжизни убил на то, что можно изучить за несколько недель…»
Ася угадывала за этими насмешливыми словами грусть старого ученого, но не могла придумать, как его утешить. А Шустов, поглядев по сторонам, с волнением сказал:
— Впрочем, не думайте, что я о себе печалюсь. То, что сделал я, никакими досками брака не истребить. А вот вас, Анна Тимофеевна, жалко: в самом начале вашей научной деятельности коверкают вашу душу…
Хлопнула дверь, по коридору прошел Гай, с деланной вежливостью поклонился Асе, добродушно сказал старому профессору:
— Привет, батя…
Шустов нахмурился:
— Едва ли у вас есть основания считать себя моим сыном…
Гай раскатисто захохотал:
— Вот здорово-то отбрил! Недаром Беркутов говорил, что с вами опасно связываться.
Взяв под руку Асю, Шустов раздраженно сказал:
— Думаю, что товарищ Гай и без нас скучать не станет. А нам здесь, пожалуй, делать нечего.