Хороши были эти поездки в хмурые, ненастные дни. Приезжали в маленькие поселки, где ревел, не уставая, ветер с балтийского взморья и с голых деревьев прямо в лицо летели холодные брызги. В загородных парках было пустынно и грустно. Асе хотелось подолгу бродить вдвоем по желто-золотисто-красному ковру опавших листьев, но Беркутов подсмеивался над ее чувствительностью:
— Все это нравится слезливым барышням, а нам с тобою надо быть поумней. Подумаешь тоже — красота. Гнилые листья…
Иногда они вместе работали вечерами. Ася читала, а Беркутов писал очередной доклад или статью в институтский сборник. К главному своему труду, с которым он давно обещал познакомить жену, Беркутов пока не возвращался: нужно дополнительно исследовать важнейшие источники, а времени свободного мало.
Ася могла часами сидеть за работой, Беркутов был тороплив, нервен, непоседлив, Написав страничку, он шел к Асе, садился напротив нее, курил, насвистывал мотивчики из оперетт и только после укоров жены снова возвращался к своему труду.
Писать он не любил, считая, что говорит гораздо лучше, чем пишет, и мечтал найти хорошую стенографистку, которой смог бы сразу продиктовать все свои незаконченные работы. Ася пообещала, что сама изучит стенографию, и Беркутов повеселел:
— Это был бы самый идеальный случай из всех возможных. Знаешь, трудно диктовать чужому человеку свои заветные мысли. Жена и товарищ по профессии — дело другое.
Порою Ася начинала надеяться, что жизнь ее с Беркутовым сложится так же, как сложилась в былые годы жизнь ее родителей, — будут трудности, но будут и радости, и самая главная из них — труд упорный, изо дня в день, из недели в неделю. Вот и пойдут они дорогой жизни рука об руку, рядом, как верные друзья и неутомимые работники.
Еще до женитьбы Беркутов сказал, что в быту нужно делать друг другу взаимные уступки. Он был всегда вежлив и предупредителен, но иногда Асе казалось, что в его обращении с нею есть настороженность, будто что-то свое, особенное, только одному ему присущее скрывал он до поры до времени от жены.
Так вот и жили они в старом, екатерининских времен особняке, а все еще был непривычен ей новый уклад жизни, и как-то странно, что Беркутов называет ее «моя жена» совершенно таким же тоном, каким говорит о своей квартире, своей книге и своем настроении. В компании он всегда был общительней, чем дома, наедине, но и на людях не очень любил вспоминать свое прошлое. Еще в первые месяцы знакомства рассказывал он Асе, что в любви всегда был несчастлив: первая жена умерла в шестнадцатом году, когда он был совсем молоденьким студентом историко-филологического факультета Петроградского университета, вторая — ушла от него. Этот брак длился всего одиннадцать месяцев. Однажды, вскоре после переезда на новую квартиру, Ася увидела на письменном столе альбом с фотографическими карточками. Почти со всех фотографий глядело на Асю миловидное лицо белокурой женщины с подстриженными вьющимися волосами.
— Кто это? — спросила Ася.
— Моя первая жена.
— А как выглядела твоя вторая жена?
Беркутов холодно ответил:
— Она была дрянным человеком, и у меня нет и не было желания сохранять ее портреты…
— Можно ли так говорить о человеке, которого любил?
— Можно, — зло и отрывисто ответил Беркутов.
После этого случая Асе стало еще ясней, что какую-то часть своей жизни Беркутов от нее скрывает. Многое в нем удивляло. Когда она переехала на его квартиру и стала раскладывать вещи в своей комнате, Беркутов, помогая, поставил на стол ящик карельской березы и насмешливо сказал:
— Очень тяжелый… Что там у тебя?
— Моя переписка: письма от родителей, подруг, товарищей, брата.
— Странно, — удивился Беркутов. — Какой смысл хранить старые письма? Письма, как и газеты, живут только один день, не больше. У меня хранится лишь текущая деловая переписка. А все прочее я сжигаю.
Лишь изредка, вечерами, за чаем, он вспоминал что-нибудь из пережитого, и рассказы его были всегда интересны. Он был старше Аси на десять лет, а видел и пережил в сто раз больше, чем его молодая жена.
В январе семнадцатого года он из университета ушел на фронт, воевал под Двинском, к октябрю был уже поручиком. А дальше жизнь Беркутова похожа на биографию людей его поколения — Красная Армия, бронепоезд, громивший белые полки под Псковом и на подступах к Крыму, стрелковая дивизия на Восточном фронте и за Курском. Человек наблюдательный, он многое сохранил в своей памяти навсегда и хорошо рассказывал о былых боях и походах.
Вот во фронтовой обстановке он и познакомился с Гаем. Сейчас, конечно, Гай опустился, а ведь было время, когда этим человеком восторгались и все его очень любили в дивизии. Он был неистощим на выдумки и всегда хладнокровен, даже в минуты смертельной опасности. Один рассказ о том, как он бежал из плена, чего стоит! На Южном фронте, где-то под Курском, пошел Гай однажды в разведку, пробрался в белогвардейский штаб, убил офицера, переоделся в его мундир и три дня скитался по вражеским тылам, собирая сведения о передвижении белых частей.