Но ничего не поделаешь, раз ему интересны такие забавы, она не осуждает его и согласна развлечь. Он-то, бедный, наверно, думает, что дочь увлекается такой легкомысленной игрой. Разве можно охотиться в комнате? И разве сам отец, такой высокий и ловкий, похож на толстого, неповоротливого медведя?
Как давно все это было! И вот опять сидят они вдвоем с матерью, закутавшись в шали, и медленно, спокойно разговаривают, хоть речь идет о вещах трудных и сложных.
Аграфена Игнатьевна внимательно слушает признания дочери и порой прерывает их короткими вопросами, и нет у Аси ничего запретного, тайного, ничего, о чем не могла бы она сказать матери. Теперь Аграфена Игнатьевна для нее не только мать, но и хороший, верный друг, которому так радостно и легко открыть всю свою душу…
— Как дальше будешь жить? — спросила Аграфена Игнатьевна.
— С Беркутовым разведусь.
— Но ведь, может быть, еще помиритесь? Всякое в семейной жизни бывает. Не поспешила ли ты? Разойтись легко, но плохо, если еще сохранилась любовь к человеку. Тогда на сердце боль останется, и нелегко избавиться от нее…
— Нет, у нас покончено, и навсегда. Ведь мы в главном не сошлись. Разве можно оставаться женой человека, которого не уважаешь?
— А все-таки не будешь ли ты потом жалеть, мучиться, волноваться?
— Ни за что, ни за что! — убежденно воскликнула Ася. — С ним у меня больше ничего нет… Я тебе не говорила — ведь я уже вчера послала в ленинградский загс заявление о разводе.
Ася рассказала матери и о дальнейших своих планах. В ближайшие дни окончательно решится вопрос о новой экспедиции. Вчера Ася заходила в Народный комиссариат просвещения, и там обещали отправить ее в будущем году в те же места, где она была в прошлом году. В Ленинград она скоро вернется. Жить теперь негде, но приютят же ее Игнатьевы, пока она найдет комнату. А дальнейшее утрясется само собой, о Беркутове она позабудет, и начнется новая жизнь.
— Ведь много же, мама, хороших людей на свете! Может быть, и мне доведется встретить такого?
— Конечно, Асенька, — прошептала Аграфена Игнатьевна, обняла дочь, и обе они долго сидели молча, глядя в узкое высокое окно.
Всю неделю Андрей допоздна был занят в институте. Он приходил домой только спать, и с Асей почти не разговаривал. Зато в канун ее отъезда он подошел к сестре и сказал:
— Шепчешься все время с матерью, от меня таишься. Что у тебя произошло? Знаешь, какой у меня теперь характер? Я стал волевым человеком, — сказал он, гордо подымая голову.
— Глупости говоришь, — вздохнула Аграфена Игнатьевна. — Ну скажи на милость, откуда у тебя взялась воля? Если бы не Даша да нежданно пришедший тебе на подмогу журналист, ты и до сих пор жил бы под крылышком у Колабышева. Мы бы тебя и дома не видели…
Андрей предложил сестре прогуляться по Плющихе, походить по тем местам, где они играли в детстве. Ася охотно согласилась. Но оказалось, что Андрей и на улице решил продолжать разговор о себе:
— Я тебе говорю, человек формируется не сразу. Даже Илья Муромец не тотчас героем стал: пришлось ему до той поры тридцать лет и три года сиднем просидеть.
— Ну, до Ильи Муромца тебе еще далеко, — улыбнувшись, ответила Ася.
Андрей остановился на булыжной мостовой, поглядел внимательно на Асю и рассмеялся:
— Время покажет…
Потом, снова взяв сестру под руку, неуверенно сказал:
— Знаешь, Ася, я случайно услышал твои слова о Беркутове. Ты не сердишься на меня за это?
— Конечно, нет. Ты — человек мне близкий, родной брат.
— И я похвалил тебя.
— За что?
— За принципиальность; мне твой муж не нравился.
— Ты же его никогда не видел.
— Мне о нем общие знакомые рассказывали. Разве обязательно знать человека, чтобы понять его душу? Говорят, что Беркутов всю жизнь играет роль: живет, как актер на сцене. И ты на меня не сердись, Асенька. Я одну вещь сделал, в которой хочу покаяться. Виноват я перед тобой.
— Ты?
— Я!
— Вот уж не ожидала…
— Не хотел я вас с мамой огорчать. И сговорился с почтальоном, чтобы всю почту, которая приходит на твое имя, вручали только мне.
— Почему? Ничего не понимаю…
— Видишь ли, я знал, что Беркутов будет тебя бомбардировать телеграммами, просьбами вернуться.
Ася молчала: только теперь ей стало понятно, почему до сих пор не было вестей из Ленинграда.
— Я в первые дни утаил от тебя семь телеграмм, — признался Андрей.
— И ты получал мою почту?
— Да, — признался Андрей. — Вернешься домой, я тебе все отдам. А теперь уже больше телеграмм нет. Я боялся, что сначала тебе тяжелее было бы все это читать, а теперь, когда ты поуспокоилась, особых волнений не будет. Ты на меня не сердишься? — заглядывая в глаза сестры, спросил он с тревогой.
— Конечно нет. Меня радует, что ты, Андрюша, можешь быть таким заботливым.
Они шли по ярко освещенной улице. Андрей остановился и, сощурившись, впервые в жизни признался:
— Я же очень люблю тебя, Асенька…
И, не раздумывая, не стесняясь прохожих, он обнял сестру и поцеловал в щеку.
Напутствуемая наставлениями матери и советами брата, Ася выехала из Москвы, а ранним утром ее уже встретила Таня. Она взяла маленький чемоданчик Аси и громко сказала: