На втором перегоне от Бологого в вагоне, в котором ехала Ася, загорелись буксы, и его на следующей станции отцепили. В Москву поезд пришел с опозданием, поздно вечером. Извозчиков на Каланчевской площади было очень мало, но, к счастью, соседка Аси по купе, жена директора небольшого московского завода, жила на одной улице с Прозоровскими.
— Я вас довезу, муж обещал за мною автомобиль прислать, — сказала большеглазая говорливая женщина, всю дорогу занимавшая Асю рассказами о своей счастливой семейной жизни. Асе нравилась попутчица — ни о чем не расспрашивала, чужими делами не интересовалась, больше всего на свете была занята собой, своими детьми, своим мужем. Как хорошо, что она так любит поговорить, — под теплое и ласковое журчание ее торопливой речи приятно было дремать, забывая о собственных делах.
Автомобиль мчался по московским улицам и площадям, а женщина все продолжала рассказывать, и только у подъезда дома Прозоровских спохватилась, что, столько поведав о себе, ничего не узнала об этой молодой и красивой женщине.
— Я-то ведь и не знаю, как вас зовут… Простите, заговорилась, — с виноватой улыбкой сказала она и, крепко пожав руку Асе, спросила:
— К родным едете?
— К маме.
— Счастливица… а я сиротой выросла, матери не помню.
Подымаясь по лестнице, Ася с грустью подумала, что попутчица ошиблась, — женщину, разошедшуюся с мужем после года семейной жизни, вряд ли можно назвать счастливой. И что еще предстоит пережить сегодня? Аграфене Игнатьевне нужно все объяснить, и столько будет слез, столько недоуменных вопросов… «Глупая, почему я не предупредила маму! Ведь она испугается, нежданно увидев меня…»
Но странно, почему открыта дверь? Аграфена Игнатьевна стоит на пороге и прислушивается к каждому шороху, к каждому шуму на лестнице…
— Ася, ты?
— Мамочка, что ты здесь делаешь в такую позднюю пору? Кого ждешь?
— Тебя!
— Меня? Но откуда ты знаешь, что я сегодня должна приехать?
— Утром получила телеграмму от Никиты…
Асю обрадовало внимание старого друга. Он все, что мог, сделал, все предусмотрел, и об Аграфене Игнатьевне позаботился вовремя.
Мать и дочь вошли в прихожую. Аграфена Игнатьевна долго разглядывала заплаканное, осунувшееся лицо дочери.
— Мама, я очень, очень несчастна, — сказала Ася, — но, знаешь, иначе поступить не могла.
Хорошо, что Тимофея Николаевича нет в Москве. Тяжело было бы старику узнать о семейных делах дочери. Исподволь надо его подготовить к этой тяжелой вести.
Очень заботила Аграфену Игнатьевну судьба Аси. Как теперь, после разрыва с Беркутовым, сложится ее жизнь? Подумать только, ведь так ни разу и не повидала Аграфена Игнатьевна своего зятя!
Ася раньше говорила: «Буду жить самостоятельно, теперь женщина не при муже, а сама занимает свое место в жизни». Верно! Очень хорошо! Но разве могло быть счастье в семье, где у мужа с женой нет откровенности до конца? А у Аси с Беркутовым было в отношениях что-то недоговоренное, неясное. Муж — самый большой товарищ на свете. Сколько бы ни взрывал семью Колабышев, все равно ничего хорошего не выйдет из этого.
Аграфена Игнатьевна надеялась, что Ася подольше поживет дома, но из института пришла телеграмма, что отпуск разрешен только на неделю. Все время Аграфена Игнатьевна проводила с дочерью, боязливо считая дни, оставшиеся до отъезда.
Как хороши, как задушевны были их беседы в кабинете Прозоровского, в заветном углу, где сыздавна стояли два кресла и маленький круглый столик… В детские годы Ася всегда стремилась в свой любимый уголок. Бывало, отец работает, чертит карты, перелистывает старые книги, толстые связки писем и деловых бумаг, а маленькая, коротко, под мальчишку стриженная Ася сидит в огромном кресле, держит на острых, вечно исцарапанных коленях книжку с картинками и делает вид, что читает. А на самом-то деле, стоит только отцу снова углубиться в работу, как она откладывает книгу и внимательно наблюдает за Тимофеем Николаевичем. Ей нравилось, что отец у нее такой большой и сильный, что всегда он умеет придумать что-нибудь веселое, что и за работой не забывает об Асе. Ей даже казалось тогда, что он и не работает вечерами. Просто, водя пером по бумаге, придумывает какую-нибудь интересную игру и, как только придумает, тотчас встает из-за стола, подходит к Асе и дружелюбно предлагает составить ему компанию.
Что же, Ася снисходительно улыбается и не возражает против милых чудачеств отца. Ведь и сам он говорит, что взрослые — очень легкомысленные люди; зато Ася — человек серьезный. И если она соглашается на что-нибудь невообразимо смешное, ну, например, играть в охотника на медведя, то делает это вовсе не потому, что ей очень нравится игра. Конечно, нет! Ей гораздо приятнее чинно сидеть в кресле и смотреть на длинные ряды книг на деревянных некрашеных полках, чем выслеживать отца, спрятавшегося за портьерой, и целиться в него, держа в руках игрушечное ружьецо брата.