— Как же это получается, товарищ Афонин? — продолжал допытываться Скворцов. — Выходит, мы политическую ошибку сделали? Очень это нам обидно…
— По молодости лет приняли неверное решение. Но нельзя быть несправедливыми к людям. Сегодня прилепили нелепый ярлычок сыну потомственного пролетария, который столько же лет проработал на Старом механическом, сколько Дмитрий Иванович. А имели вы право обижать человека только за несогласие с вами? Отцу-то приятно будет, если он узнает, как поступили с младшим Бурковым?
— Да, пожалуй, на самом деле мы его обидели, — согласился Степан. Но Скворцов думал иначе: и слова не сказал, только хмурился да покусывал губы.
Делегаты встали со своих мест, попрощались и направились к выходу.
Они уже вышли в коридор, когда послышался голос Афонина, звавшего их обратно.
— Снова нас прорабатывать будет, — вздохнул Скворцов. — Что еще? — недовольно спросил он, отворив дверь, но не переступая порога.
— Не забудьте завтра, после работы, прислать на заседание бюро партийной ячейки Буркова. Да и сами приходите вместе с ним.
Вернувшись в мастерскую, Степан сразу отыскал Буркова, отозвал его в сторону и доверительно рассказал о беседе с Афониным.
— Ты меня не ругай, что я тебя отсталым обозвал, — попросил Степан. — Вижу: погорячился…
Бурков смахнул загорелой рукой пот со лба, снизу вверх посмотрел на рослого, сильного парня и негромко сказал:
— Сам съешь…
— Что ты говоришь? — изумился Степан.
— Сам, говорю, съешь. Вот меня шкурой назвал, а сам с чем пришел? С пустыми руками! Разве Афонин мог согласиться с вами?
— Ну правильно, не согласился. Значит, ты прав.
— У меня голова тоже не хуже, чем у вас, работает, хоть я ростом и не вышел.
Нет, действительно он был самолюбив, сердит, и Степан уже пожалел было, что разоткровенничался с этим неподатливым и язвительным парнем, но Бурков улыбнулся и крепко сжал руку собеседника.
— Отпусти, — взмолился Степан.
— Больно?
— И силища же у тебя…
— Дело, друг мой, не в силе, а в правде… — поучающе сказал Бурков. — Силы у тебя в десять раз больше. В чем же дело? Неужто не понимаешь? Я изучил правила борьбы, а ты их не знаешь. Вот потому-то я могу тебя в бараний рог скрутить. И зря ты меня шкурой обзывал. Придет время — и поймешь: я все время думаю, как работу наладить.
— Ты сейчас расскажи, — высвободив занывшую руку, попросил Степан.
— Незачем тебе одному рассказывать, не тебя только дело касается. Во всех мастерских обо мне слух пойдет.
— Смотри не обмани, — вполголоса сказал Степан, не очень веря его словам.
Но Бурков не обманул. Вскоре о его предложении действительно узнал весь завод.
Все началось с заседания бюро партийной ячейки, куда были приглашены комсомольские активисты.
Заседание назначили на шесть часов, но уже за час до начала Бурков пришел к Афонину. Они, очевидно, предварительно обсуждали какой-то важный вопрос. Степан понял это, входя в комнату: паренек, которого совсем недавно на комсомольском собрании он обозвал шкурником, торжествующе улыбался и озорно подмигивал Скворцову.
Первое слово Афонин предоставил Дмитрию Ивановичу Игнатьеву.
Оседлав нос большими очками в старинной черепаховой оправе, Дмитрий Иванович вынул из кармана записную книжку и медленно начал называть цифры, показывающие состояние трудовой дисциплины в тракторной мастерской.
Степан слушал внимательно, за каждой цифрой вставал перед ним знакомый человек, вспоминались недавние случаи из заводской жизни, уже обсуждавшиеся на совещаниях в цехах.
«Пьяных на работу явилось за месяц столько-то, — говорил отец, и Степан вспомнил, как недавно молодой слесарь из сборочной пришел на работу в таком состоянии, что его пришлось укладывать спать возле кладовой, а он долго куражился, угрожал кому-то, похвалялся несметным количеством выпитой водки, а потом, проснувшись, требовал опохмелки и умолял товарищей о прощении. Прогулы… хулиганство… сон во время работы… частые отлучки из цеха для курения… сколько это стоило мастерской, как много машин не было выпущено в срок, сколько тракторов вышло из сборочной с браком!
— Есть желающие высказаться? — спросил Афонин, когда Дмитрий Иванович кончил доклад.
Желающие выступить, конечно, нашлись и довольно долго рассказывали о разных непорядках в цехе, о прогульщиках и лодырях, обо всех, кто мешал работать.
Но вот Афонин приветливо посмотрел на Буркова и сказал:
— Слово предоставляется комсомольцу Ивану Ивановичу Буркову.
Пожалуй, впервые в жизни назвали Буркова по имени, по отчеству, и маленький быстроглазый слесарь несколько минут от волнения не мог начать свою речь.
— Что же вы, Иван Иванович? — ободряюще спросил Афонин.
— Я сейчас, — ответил Бурков, выпил подряд три стакана воды и торопливо заговорил.
Степан был, пожалуй, самым внимательным слушателем сегодня. Как он ругал себя за недавние слова о шкурниках! Действительно, не они были правы тогда, на комсомольском собрании, а Бурков. То, что предлагал Скворцов, придумать нетрудно. Пришел, пошумел, пообещал работать денно и нощно не покладая рук, спать тут же в цехе, под станками, есть всухомятку…