— Будете нашим партийным руководителем. Ведь дело новое, самим трудно на первых порах, вот на вас и надеемся. Вы, конечно, с нами останетесь только до тех пор, пока не освоимся. А потом снова на свою работу вернетесь.
— Ну, если так дело обстоит, то согласен, — смягчившись, ответил Бакланов. — Если, конечно, секретарь бюро не будет возражать.
— Вот именно бюро тебя об этом и просит, — сказал Афонин.
— И еще одного старшего товарища просим включить в нашу бригаду — товарища Егорова.
— Того, который выступал на открытом партийном собрании?
— Его самого.
— А говорили вы с ним?
— Я же сказал… — с чувством уверенности в своей правоте ответил Бурков. — Со всеми, кроме Степана Игнатьева и товарища Бакланова, я переговорил предварительно. На Игнатьева сперва было обиделся, когда он меня в шкурники записал, но потом передумал. Что ни говори, парень он самолюбивый, а нам в бригаде именно такие и нужны…
— Что-то непонятно насчет самолюбия, — не удержавшись, снова вмешался в беседу Скворцов. — Кто много о себе самом думает, никогда не сможет по-настоящему быть полезным. К чему нам плодить индивидуалистов? Их и без того у нас еще осталось немало!
Бурков попытался было возразить, но Афонин не дал ему слова.
— Ты, Иван Иванович, уже все сказал, что следовало, и с твоими мыслями мы полностью согласны. Возражать же Скворцову буду я. Да и говорить тут долго не придется. Конечно, Бурков не очень точно выразился, но главную мысль его я понимаю и поддерживаю. Не может победить человек, у которого нет гордости, уверенности в своих силах. Если самолюбие находит свое выражение в умении давать государству как можно больше продукции лучшего качества — это очень хорошее чувство, и надо им дорожить!
После заседания Скворцов подошел к секретарю бюро:
— Значит, мой авторитет побоку, товарищ Афонин?
— Ничего не понимаю! При чем здесь твой авторитет?
— Как при чем? Кругом я неправ оказался! Появляется какой-то Бурков, который вчера еще под стол пешком ходил, и сразу же становится героем дня. А я…
Афонин с таким любопытством поглядел на него, что Скворцов почувствовал себя неловко под зорким, словно насквозь пронизывающим взглядом и удивленно сказал:
— Почему ты на меня так смотришь, товарищ Афонин?
— Вроде не узнаю.
Он помолчал, вынул из стола блокнот, перелистал несколько мелко исписанных страниц и наконец нашел нужную запись.
— Этот блокнот у меня особый, самый главный. Труды Владимира Ильича всегда читаю с карандашом в руках и, как только нахожу такую мысль, которая что-нибудь объясняет по-новому в моей повседневной работе, сразу же записываю и потом думаю, как ее на своем участке применить. Сюда же заношу рационализаторские предложения наших рабочих. И твои предложения записаны, — огорченно заметил он. — Но к сожалению, ни одно из них успеха не имело. Вот, например, предлагал ты, чтобы комсомольцы работали чуть ли не по двадцать четыре часа в сутки. Предложение нелепое, мы его отвергли. Понимаешь, в чем его неправильность?
— Нет, не понимаю, — вызывающе ответил Скворцов.
— А надо бы сразу понять!
— Мысль у нас была большая, благородная. Неужели ты этого не учитываешь, товарищ Афонин? По правде, и я тебя теперь не узнаю.
— Конечно, у тебя были хорошие побуждения. Но разве мы можем забывать о человеке, строящем социализм? Партия учит заботиться о нуждах рабочего, о его здоровье, о его быте. А ты требуешь работы на износ, да еще хочешь, чтобы тебя поддержали! Конечно, если бы произошла у нас серьезная авария, пришлось бы работать без сна и отдыха. Но выматывать людей, не жалеть их — дело очень вредное. А вот пришел молодой паренек, который, как ты говоришь, еще совсем недавно под стол пешком ходил, и создал ударную бригаду, какие уже есть кое-где и на других заводах.
— Ничего особенного в его предложении не вижу.
— Не видишь? А помнишь, что писал Владимир Ильич Ленин о великом почине?
Скворцов обиделся.
— Экзаменовать меня хочешь?
Афонин не на шутку рассердился:
— Когда тебя спрашивают, читал ли ты Ленина, надо прямо отвечать, а не спорить.
— Ну, читал.
— А о чем там говорится?
Скворцов смущенно смотрел на Афонина, словно впервые замечая, как чисто и аккуратно всегда одет секретарь бюро, — и казалось, будто впервые видит этот синий шелковый галстук, этот белый воротничок, эти на прямой пробор зачесанные светлые волосы и упрямые непокорные вихры, с которыми не могли справиться самые искусные парикмахеры.
— Ладно, прочту, — буркнул Скворцов, выходя из комнаты.
Афонин долго сидел неподвижно за длинным столом. Уже начинало темнеть, сквозь запотевшие стекла видны были выраставшие на заводском дворе узкие столбики света, а он, прикуривая папиросу от папиросы, думал о событиях нынешнего дня. Совсем еще молодым человеком с небывалым волнением прочел он впервые статью Владимира Ильича о великом почине московских железнодорожников, — ведь тот первый субботник, о котором писал Ленин, был началом новой эпохи в отношении человека к труду.
— Вот, черт возьми, опоздал! — сказал кто-то, входя в комнату.
— Вы к кому?
— Это я, Надеждин…