А на том берегу, в районе города Горького - Канавино, почти на самом берегу реки, был дом моей тети Иды.
Но для меня было невозможно получить у начальства разрешение навестить тетю Иду. Увольнительных записок, без которых курсанты не могли выйти в город, нам не давали, потому, что мы находились на круглосуточном боевом дежурстве. Да и добираться до дома тети Иды по всему городу, ехать в круговую на трамвае было очень долго, примерно часа полтора. А тут рядом ее дом, только надо спуститься вниз к реке, а потом перейти на другой берег по льду Оки.
Снега той зимой в Горьком было очень много. Я подворачивал полы курсантской шинели между ног, сжимал ноги и прыгал в сугробы, которые были выше человеческого роста. Одну, две минуты я катился кубарем вниз, и вот уже я внизу на берегу Оки. Оставалось отряхнуться и бежать через Оку по льду.
Правда, возвращаться потом было намного труднее, потому что на этот раз приходилось карабкаться вверх на берег, с которого так легко было катиться. Забирался обратно я по бесконечной деревянной лестнице, занесенной снегом, на которой не было, наверное, половины ступенек. Правда, у этой лестницы были почти целые деревянные перила, но, все же, преодолевать заснеженную кручу было нелегко. Вот это была зима!
Конечно, походы к тете Иде были самоволкой, поэтому бегал я к ней вечером, когда уже темнело. Ходил я к ней той зимой несколько раз, она всегда меня кормила и хлеб с собой давала.
Потом, когда меня оправили в военно-десантные войска в Калининской области, там тоже зима была как зима. Жизнь на фронте была нелегкой и мы вынуждены были порой рыть норы в сугробах и ночевать в этих сугробах.
Следующей зимой, 1944 года, я уже был в училище в городе Белорецке, на Урале, Там тоже зима была настоящей и снегу навалило очень много.
Поэтому, когда после Ленинградского артиллерийского училища в январе 1945 года я попал в Польшу, а затем - в Германию, то всё удивлялся: разве такие мягкие зимы бывают?!
Так вот, почему я об этом вспомнил Зимой 1945 – 46 года меня с моим сослуживцем отправили в командировку. Собственно к зиме эта командировка отношения не имела, поэтому о ней – на следующей страничке моей памяти.
Партсобрание
Итак, зимой 1945 или в начале 1946 года нас, вдвоем с моим приятелем, отправили в местную командировку. Мы должны были осмотреть немецкий артиллерийский полигон и сделать заключение о пригодности его для использования советскими войсками.
Рядом с полигоном находился маленький городок Альтенграбов. Удивительно, что я до сих пор помню название этого городка.
В этом месте, как практически и в любом немецком городке, была пивная. Мы решили зайти в пивную и выпить пива. Еды в таких пивных, насколько я сейчас помню, уже не было, так как всего полгода назад закончилась война.
Пивная представляла собой очень аккуратный и приличный зал, более походивший на большую комнату со стойкой у стены и множеством столиков. Однако, на этот раз, все столики были заняты и за столами в пивной, почему-то, сидели одни мужчины.
Мы подошли к стойке, и я попросил: «Битте цвай бир»[20].
Однако хозяин мне по-немецки вежливо ответил: «Извините, у нас здесь партийное собрание».
Поскольку такое собрание сильно отличалось от наших партийных собраний, то я часто вспоминаю этот эпизод моей жизни, а также то, что партия Гитлера в свое время была создана в другой пивной – в Мюнхенской[21].
Дрезден
В Мюнхене мне бывать не пришлось, а вот в Дрездене пришлось.
Дрезден был сильно разрушен, так как союзники в конце войны, несмотря на то, что исход войны к тому моменту уже был предрешен, его сильно разбомбили.
Причина, по которой я ездил в Дрезден, была довольно оригинальной.
Комбриг, в свое время снял меня с должности адъютанта, но, порой давал поручения различные поручения личного характера. Думаю, что это происходило благодаря моей поездке в Москву за его женой, которой я тогда помог приехать в Германию, хотя этого оккупационные власти ещё не разрешали выезд жен в Германию к своим мужьям.
Так вот, наш полковник, откуда-то узнал, что в Дрездене есть фабрика, где для шубы выделывают кроликовые шкурки под норку. Полковник снабдил меня деньгами и отправил в эту «командировку».
Поезда в оккупированной Германии ходили, и я поехал в Дрезден.
Каким образом я тогда нашел эту фабрику (или, все же, мастерскую?) не помню. Зато помню, что хозяин был со мной очень любезен, поскольку у меня с собой были в достаточном количестве оккупационные марки, имеющие хождение на территории послевоенной Германии в советской зоне оккупации.
Из Дрездена я привез полковнику шкурки кроличьи шкурки, которые выглядели как шкурки норки. Полковник был очень доволен. Сейчас я думаю, что он мог меня послать в Дрезден потому, что считал меня хорошо говорящим по-немецки. Полковник не знал тогда, что в моем немецком было больше идиша, чем языка местного населения. Это позже, прожив несколько лет в Германии, я очень хорошо выучил немецкий язык и свободно говорил на его берлинском диалекте.
