Каждый раз и все чаще и чаще, беря слово для защиты идеи, в которую верил и сам, Ханс чувствовал, что делает это ради единственной цели — Софи. Он спорил с таким жаром не только из тщеславия полемиста, присущего ему, без всякого сомнения, в избытке, или не столько из-за него, сколько из-за того, что Софи с ним соглашалась. И каждый раз, открывая рот, он чувствовал, что своими аргументами укрепляет это согласие и подталкивает его к какому-то пока неведомому будущему.
Руди начал то и дело появляться в зеркале. Он поступал так не совсем осознанно, поскольку вряд ли что-нибудь могло встревожить его по-настоящему (ведь он был Вильдерхаусом), скорее инстинктивно, как стражник при виде непрошеного гостя. Временами он бросал взгляд в круглое зеркало напротив камина, и хотя не успевал засечь тот момент, когда Ханс и Софи смотрели друг на друга, как не успевает бильярдный шар долететь до двух других в момент их столкновения, но уже понимал, с кем ему не следует соглашаться в спорах и в какую сторону должны быть направлены его собственные речи. Конечно, у него была своя, особая манера высказываться, не похожая ни на усыпляющее занудство академиков, ни на претенциозные речи педантов. Он не приводил доводов в пользу той или иной идеи, ведь доводы уязвимы и их всегда можно разбить. Нет, он высказывался самым знакомым ему способом, тем, в котором ему не было равных, а именно — с высоты своего положения. Он был тем, кем был. Руди Вильдерхаусом. Но, боже, почему ему временами становилось так страшно?
Решив воспользоваться наступившим в гостиной задумчивым молчанием, Руди сделал ставку. Возможно, фишек в этой игре у него было не так уж много, зато все солидного достоинства. Ими он и воспользовался. Речь шла не о том, чтобы вносить какие-то нюансы, а о том, чтобы одним решительным приемом рассеять все прочие. А уж в приемах он точно знал больше толку, чем кто-либо из присутствующих: ведь он был на них воспитан. Руди воспользовался паузой, сбившей накал дискуссии, для того, чтобы приблизить обычное свое краткое свидание с господином Готлибом в его кабинете. Торжественно встав и дождавшись, когда его тело распрямится во весь свой могучий рост, он одернул жилет и произнес с самой отработанной из своих интонаций: Политика, политика! честно говоря, подобные споры не вызывают во мне особого сочувствия. Они, мягко говоря, и оскомину могут набить, поскольку банальны по самой своей сути. Ну разве зависят наши чаяния и наше счастье от того, что думает какой-нибудь канцлер или предлагает какой-нибудь министр? Впрочем, как бы там ни было, милостивые дамы и господа, мне пора возвращаться к делам. Вечер был, как всегда, чрезвычайно приятным и в высшей степени познавательным. Господин Готлиб, если вы желаете, то перед моим уходом…
Господин Готлиб мгновенно навострил усы, подхватил Руди под руку и повел его в свой кабинет на рюмку коньяку. Ханс видел, что оба уже повернулись к нему спиной, но так и не нашел достойного ответа или едкого комментария. И тогда, возможно впервые, он подумал, что Руди Вильдерхаус куда хитрее, чем выглядел до сих пор. Хансу захотелось сбежать на балкон или в туалетную комнату. Но тут ему на помощь пришел Альваро.
Руди уже приближался к двери. Альваро закинул ногу на ногу, откашлялся и произнес: Простите, господин Вильдерхаус. Руди обернулся и бросил на Альваро рассеянный взгляд. Простите, господин Вильдерхаус, повторил Альваро с улыбкой, но мы повели себя невежливо, проигнорировав ваш интересный вопрос. Вы спросили, зависят ли чаяния людей, их счастье от решений какого-нибудь политика. Позвольте дать вам банальный, если угодно, ответ: если не имеешь хотя бы тысячу гектаров земли, то да, зависят.