Для Вандернбурга зал и в самом деле был неплох. Большое прямоугольное помещение заполняли танцующие пары и группы людей. Некоторые были в масках, что по закону допускалось только в «Зале Аполлона». Мраморная лестница у дальней стены двумя рукавами поднималась на круговую галерею. Там находились столики и маленький оркестр. Оркестранты бойко наяривали полонез, не утруждаясь отделять сильные нотные доли от слабых. На разукрашенных классической лепниной, триглифами и фальшивыми капителями галереях от пола до потолка сверкали огромные окна с мелким переплетом. Между ними висели гигантские газовые люстры в форме фиговых листков. Альваро и Ханс оставили пальто в гардеробе и медленно пробирались через зал.
Ханс не любил бальные залы, но именно потому, что они не успели ему надоесть, он с таким интересом смотрел по сторонам. Собравшаяся публика напоминала блуждающее облако ароматов, пятно переливчатых красок. В свете газовых люстр руки и плечи девушек приобрели какую-то особую рельефность и, казалось, отделялись от платьев. Танцующие то смыкали, то размыкали ряды, словно нити вокруг веретена. Платья и фраки соприкасались, скользили, вплетались друг в друга. Лица мелькали, шляпки порхали, как птицы, веера раскачивались сами собой. Ханс заметил проплывающий мимо бокал пунша, похлопал Альваро по спине и кивнул в сторону столов с напитками. Продолжая пробираться вперед, Альваро знаком показал, что присоединится к приятелю через минуту. То и дело увертываясь от контрданса, который чуть было не затянул его в самую середину, Ханс свернул к стоящим сбоку столам. Он старался ни с кем не столкнуться, больше обращая внимание на ноги, чем на лица, и наконец ему удалось вырваться из этого водоворота. Почти добравшись до цели, он поднял глаза и увидел ее.
Он увидел ее, и она ему улыбалась. Ее сегодняшнее декольте напоминало карту. Карту, демонстрирующую совершенство шеи, едва просвечивающие вены, рельеф ключиц. Ключиц, наводящих на мысль о драгоценном колье.
Добрый вечер, сказала Софи, ты танцор или наблюдатель?
Наблюдатель, ответил он. И собеседник. Ведь вы не откажете мне в беседе, сударыня?
Они взяли два пунша и, подняв бокалы повыше, направились в самый тихий угол. Хансу с трудом удавалось удерживать взгляд выше ее ключиц, и он проклинал себя за это, опасаясь, что выглядит полным идиотом. Прежде он никогда не видел Софи Готлиб в бальном платье, но давно и страстно мечтал дотронуться до ее кожи, почувствовать ее на ощупь, уловить ее аромат и сейчас спрашивал себя, что же с ним будет дальше. Его смятение не осталось незамеченным. Софи была польщена, но, конечно, делала вид, что не одобряет эти взгляды. Признаться честно, говорил в это время Ханс, желая сказать совсем другое, я не ожидал увидеть тебя в таком месте. Вот как? засмеялась Софи, тебе хотелось бы, чтобы я в одиночестве развлекала себя Данте и Аристотелем? Почему бы и нет? ответил Ханс, ведь даже эти двое наверняка захотели бы с тобой танцевать. Данте и Аристотель — возможно, ответила Софи, но ты, похоже, не хочешь, тебе и правда не нравятся танцы? Не слишком, ответил Ханс, и танцую я довольно скверно. Понимаю, кивнула она, отдавая ему свой бокал, все мужчины не любят делать то, что делают небезупречно. Но не огорчайся, мы можем поговорить. Между танцами. Разреши?
Софи невинно хлопнула глазами и, оставив Ханса с двумя бокалами пунша в руках, присоединилась к веренице танцующих.
Софи танцевала так же живо, как разговаривала, и в той же манере: без лишнего украшательства, но умея произвести эффект. Она словно думала о том, что на свете есть вещи гораздо более достойные, чем покорять тех, кто на нее смотрит, и тем самым покоряла тех, кто на нее смотрел. Лишь изредка она приостанавливалась, склоняла голову к партнеру, чтобы выслушать его слова, и, сдержанно рассмеявшись, продолжала кружиться в танце. Хансу очень хотелось к ней присоединиться, танцевать и ни о чем не думать. Но он никогда не мог преодолеть в себе эту смесь застенчивости и раздражения, которая охватывала его всякий раз, как только ноги начинали выписывать кренделя. Всякий раз, пытаясь танцевать, он тут же видел вокруг себя множество повторяющих его, как в призме, дергающихся двойников и понимал, насколько нелепо все это смотрится со стороны. Он больше не мог отличить неуклюжесть от застенчивости, и оба ощущения вплетались друг в друга до тех пор, пока Ханс не убегал в какой-нибудь спасительный угол. Глядя на Софи и других дам, восхищаясь их гармоничным кружением, он думал, что мужчины, танцуя, как будто раздваиваются, а женщины, наоборот, обретают цельность, приводят в соответствие душу и тело. Во время танца Софи постоянно на него косилась, а он все больше ощущал ее близость и понимал, что убегать, как убегал по мосту в своих снах, уже поздно, теперь уже поздно, и, глядя вниз, на свои ноги, чувствовал себя беспомощным, окрыленным и обреченным.