Оркестр ушел отдыхать под аплодисменты. Как только отдельные пары, большие группы и ряды танцующих расступились, Ханс увидел в образовавшемся просвете Альваро, которого давно потерял из виду. Испанец разговаривал с девушкой, показавшейся Хансу знакомой, хотя он видел ее со спины. Девушка внимательно слушала собеседника и слегка пристукивала каблуком. Когда она сменила позу и повернулась в профиль, Ханс узнал Эльзу. Он попытался угадать, о чем она разговаривает с Альваро, но не смог. Вскоре вновь появилась Софи, готовая продолжить разговор. Ее ключицы все еще подрагивали в такт учащенному дыханию. Хансу показалось, что она пару раз покосилась на небольшой просвет между верхней пуговицей его рубашки (которую он только что расстегнул из-за духоты) и узлом шейного платка.
Через некоторое время к ним беззвучно подошла Эльза. Она кивком поздоровалась с Хансом, напомнила Софи о позднем часе и что-то прошептала ей в самое ухо. Софи кивнула и взяла Эльзу за локоть. Позволив Хансу поцеловать себе руку, она тут же забрала ее обратно. А затем, с выражением крайней деловитости на лице (с тем неотразимым выражением, подумал Ханс, с которым всегда возвращалась в реальный мир), пожелала ему доброй ночи. Завтра мы увидимся? спросила она. Да, конечно, воскликнул он, ведь завтра Салон. Нет, уже на ходу бросила ему Софи, я не о Салоне: после Салона, именно здесь. Ханс, не задумываясь, кивнул.
Кто-то похлопал его по спине.
Где же мой бокал? насмешливо спросил Альваро, я его уже битый час дожидаюсь!
Мы давно этого дожидаемся, вы правы, говорил Ханс, но, коль скоро исчезнут границы и будут унифицированы таможни, зачем тогда понадобится единый центр? Я за объединение, но не за централизацию. Как вы наивны, ответил профессор Миттер, это же утопия, в особенности для такой раздробленной нации, как наша. Как раз наоборот, профессор, возразил Ханс, традиция децентрализации способствует федерализму, подумайте сами: ведь можно будет ввести единые законы и придерживаться единой политики без необходимости подчиняться друг другу. Небольшая уступка регионов, возразил профессор Миттер, если это вообще уступка, есть мизерное неудобство, которое ведет ко благу всего нашего общего отечества. Ныне все говорят об объединении отечества, вздохнул Ханс, Германия переполнилась патриотами. Забавно, что процесс объединения начали не наши патриоты, а французские захватчики, так что on est patriote ou pas[64], профессор! Друзья, вмешался Альваро, если вы позволите мне высказать свое мнение о вашей стране (но господин
А я бы все-таки настоятельно рекомендовал, кашлянув и подняв указательный палец, сказал господин Левин, не столько печься о торжестве национального духа, о лидерстве Пруссии или о той или иной парламентской реформе, кхм, сколько о полной унификации всех таможен, потому что в таком случае все остальные вопросы разрешились бы гораздо быстрее. Таможня и коммерция, господа, — вот что главное. Господин Левин, изумленно проговорил профессор Миттер, снимая очки, чтобы лучше видеть оппонента, вы действительно сводите весь национальный конфликт к чисто меркантильной проблематике? Господин Левин помолчал, глядя в пол, кивнул и почти беззвучно согласился: Да.
Мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, сказал Ханс, что Германия, как и другие страны, живет несбыточными мечтами, и это всем уже надоело. Безвременно почившая Священная империя, бунтарство Лютера, перешедшее в ортодоксию (это вы так считаете! возмущенно взвился профессор Миттер), извините, но это правда, наше предательство по отношению к Наполеону, йенская утопия и так далее и тому подобное. Не знаю, что еще нас ждет впереди, это неважно. У меня сложилось впечатление, будто для написания истории нам необходимо чувство вины. Только тогда у нас что-то получается.