Лиза спустилась вниз, чувствуя на губах улыбку и легкие колики в животе. Она вымыла кухню и пошла забирать Томаса из школы. По дороге ей повстречалась госпожа Цайт, спешившая домой, чтобы приготовить полдник. Ты опаздываешь, сказала она Лизе, мне не нравится, что твоему брату приходится ждать у дверей. Я стирала, ответила она, и убирала кухню. Очень хорошо, не сдавалась госпожа Цайт, но идешь ты слишком поздно. Я иду вовремя, возразила Лиза. Если будешь и дальше препираться, перебила ее госпожа Цайт, то придешь еще позже. Когда заберешь брата, погуляй с ним на площади, а я пока приготовлю полдник, сама знаешь, как он ведет себя дома. Но мама, запротестовала Лиза. И увидела, что госпожа Цайт успела развернуться и уходит в противоположном направлении.
Возле барочного фонтана на Рыночной площади Томас и его приятели играли в жмурки. Лиза наблюдала за ними со смесью досады и зависти, как будто вместе с этой игрой упускала что-то очень личное, но одновременно что-то новое, недавно вошедшее в ее душу не позволяло ей присоединиться к играющим. Братишка бежал с завязанными глазами, вытянув руки вперед. Вдруг он остановился, оттопырил ногу и три раза пукнул. Томас! завопила Лиза. Другие дети покатились со смеху. Томас снова бросился в погоню. Он поймал одного из приятелей, сгреб в охапку, ощупал его лицо, живот и пониже и выкрикнул его имя. Подбежали все остальные, чтобы помучить пленника. Образовалась куча-мала, вспорхнули голуби, кто-то кому-то влепил пару затрещин, после чего повязка перекочевала на глаза другому ребенку. Лиза изумленно улыбнулась. Возможно, эти мальчишки выглядели оболтусами, но веселиться они умели. Интересно, когда она сама последний раз играла в жмурки? Давно. Впрочем, не так давно. В прошлом году. А почему с тех пор не играла? Потому что ей это не к лицу, потому что она уже выросла из таких игр. Неужели? Конечно. Вообще-то. На какое-то мгновение Лизе все же захотелось побежать за братом, подурачиться с ним, покуролесить. Она уже готова была так и поступить, как вдруг сердце ее сжалось: с другого конца площади к ней приближался Ханс. Он шел к ней? Конечно. А может, и не к ней, потому что вдруг стал отклоняться в сторону, но куда? пока не остановился перед бородатым стариком, который зарабатывал игрой на передвижной шарманке. Ханс наклонился, положил в тарелку монету и — вот чудеса! — погладил черную собаку нищего. Только после этого он поднял голову и заметил Лизу. С хорошо рассчитанным безразличием она подняла в приветствии руку. Потом повернулась и окликнула брата: Томас, бога ради, будет тебе валять дурака, пошли домой, уже поздно!
Назавтра в полдень Лиза явилась к Хансу и все-таки уговорила его тайно давать ей уроки. Они решили встречаться раза два в неделю, примерно в одно и то же время: когда Ханс уже встал, Лизин отец уже отправился пить пиво, а мать закрылась на кухне, чтобы готовить обед. Получасовой урок — именно на это время, согласно Лизиным расчетам, она могла безнаказанно исчезнуть из поля зрения родителей. Полчаса погружения в книги. Полчаса чтения с не свойственным ей выражением лица. Полчаса наедине с ним. Ханс купил ей тетрадку и карандаш. Все это он запер от любопытных глаз в сундук.
Лиза начала учить алфавит, складывать слоги и составлять слова с такой быстротой и рвением, что Ханс не переставал изумляться. Видя, как она старается, выписывая слова, слушая, как с трогательным тщанием выговаривает дифтонги, Ханс испытывал искреннее волнение (волнение, смешанное с другой, более темной дрожью) и понимал, что еще не все потеряно. Лиза училась с почти яростным усердием. Занимаясь уборкой, шитьем или стиркой, она только и делала, что повторяла мудреный алфавит. По ночам, когда родители уже спали (или, оборвав торопливый скрип кровати, прекращали громко сопеть), она зажигала масляную лампу, пододвигала ее к кровати и карандашом брата тщательно выписывала буквы. Ей нужно было делать задания хорошо, и не просто хорошо, а еще лучше. Слишком многое было поставлено на карту: ее любовь, успех, родительская кара, мнение Ханса.
Как-то раз, когда Ханс писал рецензию на книгу, его отвлек шум в доме. Отвлек отчасти потому, что книга казалась ему откровенно скучной, отчасти потому, что трудно было не обращать внимания на возбужденный голосок вернувшегося из школы и бегавшего по коридорам Томаса. Ханс с хрустом потянулся и пошел в гостиную выпить кофе. Увидев, что он спускается вниз, Томас, как всегда, радостно его приветствовал, проделал несколько кульбитов, хихикнул и убежал искать новых развлечений. Ханс смотрел ему вслед, чувствуя себя одиноким и думая о том, что нет на свете более беспечного взгляда, чем взгляд резвящегося ребенка. Эти неугомонные глаза Томаса, так же быстро загоравшиеся, как и терявшие интерес, этот взгляд, кочующий по окружающему миру, — влюблялся ли он во все, что видел, или просто ни на чем подолгу не задерживался?