Странник века полностью

Томас любил так упоенно ковыряться в носу, как будто в глубине его ноздрей таились какие-то несметные сокровища. И делал это не одним пальцем, а двумя, большим и указательным, складывая их в неутомимую клешню (большим он копал внутри, а указательным, словно шарниром, регулировал процесс снаружи). И так, деловито чистя нос, он делал уроки. Вернее, просто смотрел на них, не написав в тетради ни единой закорючки. С тех пор как Ханс стал оставаться дома и переводить, у него появилась возможность поближе познакомиться с привычками Томаса и убедиться в том, сколь слаба его тяга к учебе. Из симпатии к этому ребенку и, может быть, стремясь скрыть от самого себя свое внимание к Лизе, он иногда помогал Томасу делать уроки.

Школьная программа Томаса состояла из чтения, чистописания и арифметики, но львиную долю в ней занимал катехизис. Как выяснил Ханс, одноклассники Томаса были детьми ремесленников, крестьян и живших в городе евреев, иными словами, школа была публичной. На прошлой неделе Томас плохо себя вел, по крайней мере так считал учитель, который задал ему сто раз написать в тетради девиз «Терпение, Благочестие, Целеустремленность» и столько же раз просклонять все три существительных. Учитель застукал Томаса в тот момент, когда он менялся с приятелем постыдными картинками. В течение четверти часа учитель порол обоих перед всем классом. И попутно комментировал, что делает это им во благо и что они должны научиться отвечать за свои поступки. Узнав о случившемся, господин Цайт пошел в школу извиняться. Учитель напомнил ему, что если в доме не поддерживается такая же строгая дисциплина, какую стремятся привить детям в школе, то все усилия учителей будут тщетны. Большой дока в педагогике, господин Цайт вернулся домой в страшном гневе и еще четверть часа порол сына, припоминая ему все жертвы, которые принесли ради него мать и отец.

Ханс пробовал убедить Томаса в необходимости учебы, но мальчик простодушно и одновременно прагматично отметал все выстроенные перед ним аргументы. Ну для чего мне читать? возражал он, опершись локтями о книгу. Для всего, отвечал Ханс, для любого дела, которым ты хочешь заниматься. А я хочу заниматься ничем, парировал Томас. Для этого, улыбался Ханс, то есть чтобы жить и ничем не заниматься, тебе придется особенно много узнать. Но существует только три способа что-то узнать, Томас: на собственном опыте, из того, что ты услышал, и из того, что прочитал. Но поскольку детям почти ничего не разрешают делать и не позволяют слушать взрослые разговоры, единственное, что им остается, — читать, понимаешь? Ну ладно, усомнился Томас, а писать? а писать-то зачем? Ханс с улыбкой воскликнул: Для мумий. Для мумий? удивился мальчик, каких мумий? В Древнем Египте, ответил Ханс, а! кстати: если ты найдешь на карте Египет, получишь пакетик карамели — географические карты служат и для этого тоже! — так вот, в Древнем Египте имена умерших царей записывали, поскольку знали, что написанное живет дольше памятников, дольше домов и даже дольше мумий. Чепуха! воскликнул Томас, как может слово прожить дольше, чем камень? камни прочные, а слова нет. И вообще, слова можно стереть, вот, видишь? карандашные слова вообще не живут… Ты прав, согласился Ханс, но подумай о том, что ни ты, ни я никогда не сможем построить крепость или пирамиду, потому что для этого нужно много времени, денег и людей. Но и ты, и я преспокойно, и без посторонней помощи, можем написать слова «пирамида» и «крепость». Глупости! повторил Томас, ковыряя в носу. Но через секунду, когда Ханс уже уходил, он остановил его вопросом: Послушай, а как жили эти мумии?

Извините, сказала госпожа Цайт, входя в гостиную, я хотела с вами поговорить.

Ханс как раз допивал свой кофе и кивнул хозяйке на диван. Солнечный свет вдруг как-то резко поблек. День растворился в котелке.