Первым делом Ханс задался вопросом, что у Руди на уме. Потом он вспомнил: Боже, ведь придется так рано вставать! И сразу вслед за этим: Какие бы надеть сапоги? Его никогда не интересовала охота. Скорее вызывала бессознательную тоску. Однако он не сомневался: ехать надо. Не только из соображений дипломатии, но и для того, чтобы выведать у Руди какую-нибудь информацию о его помолвке с Софи и об уровне его подозрений, если таковые уже возникли. То ли из-за предстоящего раннего подъема, то ли от страха, то ли по двум причинам сразу, Ханс почти не сомкнул глаз, и торжественный цокот копыт застал его совершенно бодрым и выглядывающим из окна.
Руди приветствовал Ханса с высоты удлиненной линейки. Она была запряжена четверкой вороных. Облучок экипажа был сильно задран, внутри зарешеченного отсека лаяли на зарю две собаки. Лацкан Руди украшала восьмиконечная звезда с изображенным в центре соколом и надписью Vigilando ascendimus[83]. Одет он был в широкие панталоны, заправленные в изящные сапоги до колен. Хансу эти сапоги показались безвкусными, но все же он смутился, когда, забираясь в линейку, взглянул на свои. Хорошо ли почивали, господин Ханс? спросил Руди, вид у вас несколько усталый. Его собственное лицо сияло, как полированный мрамор. О, великолепно! ответил Ханс, по правде говоря, спал так крепко, что еле разлепил глаза. Видимо, причина именно в этом, улыбнулся Руди. Видимо, в этом, да, улыбнулся Ханс.
Пока линейка Руди Вильдерхауса ехала на север по тем проселочным дорогам, по которым Ханс еще не хаживал, день сдернул с себя одеяло и свет резко вспыхнул, словно вытолкнутый поршнем. Руди казался спокойным, по крайней мере выглядел вполне уверенным в себе. Говорил он мало и одни банальности. Временами подолгу смотрел на Ханса с пугающе дружелюбным выражением лица. Ну разве это не прекрасно? говорил он, указывая на какую-нибудь рощу. Затем, погрузившись в созерцание пейзажа, принимался глубоко втягивать в себя воздух. Хансу достаточно было взглянуть на вздымавшуюся и опадавшую могучую грудь Руди, чтобы понять: сам он еле дышит.
Они вышли из экипажа, и Руди приказал кучеру и слуге ждать, пока они не вернутся. Ханса, старавшегося интерпретировать любой поступок Руди с того момента, как они обменялись приветствиями, этот приказ обеспокоил еще сильней: что он имел в виду, говоря «пока мы не вернемся»? Что они сильно задержатся? что он не знает насколько? или что, насколько бы они ни задержались, кучеру и слуге не следует их искать? Руди положил ружье на плечо. Второе он протянул Хансу и коротко указал путь подбородком.
Они углубились в рощу. Собаки бежали позади, уткнув морды во влажную землю. Руди шел, расправив плечи, держа спину прямо. Увесистое ружье, похоже, совершенно его не обременяло. Ханс же, напротив, не знал, с какой стороны ухватиться за свое. Огнестрельное оружие он держал в руках раза три-четыре в жизни и всегда испытывал при этом стыд и неловкость. Они молча прошагали примерно четверть часа. Дойдя до какого-то места, ничем, как показалось Хансу, не отличавшегося от прочих, Руди остановился, притронулся ладонью к губам и осторожно зарядил ружье. Делал он это церемонно и неспешно, размеренно и с толком, словно напоказ. Каждый его палец двигался с той легкой ленцой, которая способна вызывать лишь два чувства: восхищение и панику. Пока он оглаживал ружье, лицо его оставалось бесстрастным. Но стоило ему вскинуть приклад и прицелиться, как черты его исказились. Напряглись. Подбородок закаменел. Взгляд сделался хищным. Вспыхнул порох, и собаки лающими пулями рванули вперед. Пока они отыскивали добычу, Руди снова обрел элегантно-беспечный вид и, вежливо улыбаясь, сказал: Ваша очередь, друг мой. Ханс максимально учтиво отклонил предложение, объяснив, что одного присутствия на охоте ему вполне достаточно. Чтобы поучиться? уточнил Руди. Чтобы понаблюдать, пояснил Ханс. А, понимаю, воскликнул Руди, снова заряжая ружье, но имейте в виду, что наблюдающий тоже причастен к охоте.
Руди палил по куропаткам, перепелам и кроликам. Добыча валилась с неба, спотыкалась на бегу, выпадала из укрытий. Собаки исступленно носились взад-вперед. Плечевой ремень охотника уже до отказа заполнила висящая вниз головами дичь. Его меткость не вызывала сомнений: промахивался он редко и скорее по рассеянности, чем из-за недостатка мастерства. В течение всего утра он не переставал уговаривать Ханса выстрелить хотя бы раз, но Ханс испуганно отнекивался, чем, казалось, лишь раззадоривал Руди. Настоящее его оружие, думал Ханс, вовсе не эти оглушительные, вылетающие и падающие на землю железяки, а уверенность в том, что слабак здесь не он. Руди стрелял все реже и все чаще смеялся: казалось, в охоте его возбуждает не сам выстрел, а его