Да, можно было допустить, что Руди завез Ханса в такую даль с одной целью: чтобы произвести на него впечатление, одержать над ним верх на собственной территории. Но именно потому, что эта территория ему не принадлежала, Ханс предпочел заранее отказаться на нее вступать, чтобы избежать бесполезных состязаний. Он думал, что если у Руди будет возможность пострелять одному и покрасоваться перед соперником, то его пыл выгорит сам собой, жажда побед потихоньку стихнет, и тогда выяснится, что поверженных здесь нет — никого, кроме куропаток, перепелов и кроликов, потому что после всей этой пальбы Ханс будет по-прежнему смотреть ему в глаза, так ни разу и не нажав на спусковой крючок. Приветливое поведение Руди не могло обмануть Ханса: он и сам любил помериться силой с противником. И так же, как Руди, старался делать это на своей территории.
Ханс был намерен любой ценой вести пассивное сопротивление и не порадовать Руди ни единой каплей своего недовольства. Такие уж ему выпали карты, и он собирался разыгрывать их до конца, не меняясь в лице, со всем цинизмом, на какой был способен. Лишь одно он не предусмотрел, именно то, что случилось на самом деле: по мере того как солнце все глубже освещало рощу, бодрость Руди стала понемногу иссякать. Он уже не произносил ни слова, стрелял все реже, передвигался все медленнее, терял остроту реакции. Наконец и вовсе прекратил стрелять, понурил плечи и сел на камень, опираясь на ружейный приклад, как на трость. Лай смолк. В воздухе все стихло. Нити птиц снова переплелись в небе. Не зная, как себя вести, Ханс сел напротив, но на безопасном расстоянии. Руди поднял голову и впервые позволил заглянуть себе в глаза: в них Ханс увидел надежное прошлое и шаткое будущее. Руди вздохнул. Опустив голову, он некоторое время внимательно разглядывал землю. А затем улыбнулся с такой обезоруживающей теплотой, что сумел (несмотря на все его сопротивление) растрогать Ханса. Как вы думаете? спросил Руди, любит ли меня Софи так же сильно, как я люблю ее?
И вдруг без остановки и стеснения заговорил о своих чувствах. Его могучая спина будто надломилась. У Ханса было ощущение, что Руди говорит с ним просительным тоном. Он говорил с ним о Софи так, словно считал его своим доверенным лицом или хотел, чтобы так было. За несколько минут излияний, показавшихся Хансу часами, Руди успел рассказать, как познакомился с Софи, признаться, как долго ее ждал и сколько раз делал ей предложение. Похлопав себя по груди, он расстегнул две сплетенные из конских волос застежки и показал Хансу свое сокровище: овальный медальон с портретом Софи. На обратной стороне была гравировка. Ханс прочитал дарственную надпись, слишком нежную, чтобы быть чистым притворством. При взгляде на портрет Софи у Ханса защемило сердце. Портрет был написан на слоновой кости (слоновая кость, подумал Ханс, страдая не столько от политических угрызений совести, слоновая кость из английской колонии, проклятый поработитель! сколько от элементарной ревности), а стекло было таким же выпуклым, как зеркало напротив камина в доме Готлибов. Ханс заметил, что из-за небольшого дефекта, крошечного внутреннего пузырька, один глаз Софи казался больше другого и словно от чего-то предостерегал. Руди продолжал горячо говорить о предстоящей в сентябре свадьбе, об улаженном вопросе приданого, о грядущих приготовлениях. Не зная, как себя вести перед такой искренностью, пытаясь подавить раздражающее чувство вины, Ханс обмяк и чуть не утратил бдительность. Неужели он превратно судил о своем враге? Но одна случайная фраза, двусмысленная формулировка снова его насторожила: кроме того, сказал Руди, вы ее хороший друг, вы можете понять мои чувства, и вам могут быть известны чувства Софи.