«Вы можете понять мои чувства, и вам могут быть известны чувства Софи», произнес Руди. (Что он хочет этим сказать? задумался Ханс, что я часто общаюсь с Софи? хочет выведать, что она мне рассказывает, предлагает злоупотребить ее доверием? или, скорее, намекает на тот факт, что я стал слишком хорошим другом его невесты?) Я говорю с вами совершенно откровенно, продолжал Руди, поскольку знаю, что могу на вас положиться. (Способен ли Руди на столь виртуозную иронию? способен ли он устроить Хансу столь изощренную пытку? и что в нем говорит: трезвость отчаявшегося или простодушие обманутого?) Иногда меня беспокоит, что Софи кажется, поймите меня правильно! девушкой уж слишком сложной для такого человека, как я, по вине разных обязательств, не будем себя обманывать, не имевшего возможности уделять достаточно времени образованию (что это? приступ уничижения или жестокая издевка?), впрочем, мне не нужно вам ее описывать (как это не нужно? почему?), но что мне нравится в ней больше всего, так это ее манера держаться слегка отстраненно (только с тобой, дуралей!) и, как бы это сказать, немного своенравно (здесь, пожалуй, я с тобой соглашусь), не говоря уж о ее красоте, хотя не знаю, какого вы мнения на этот счет (и как прикажете на это реагировать: поддержать его или прикинуться слепым? что подозрительнее для ревнующего мужчины: когда другой расхваливает его невесту или когда предпочитает отмолчаться?), кроме того, знаете? мне нравится ее улыбка. Ее улыбка нравится мне особенно. Ведь важно знать, как женщина улыбается, правда? любой мужчина всегда прилагает все усилия, чтобы осчастливить свою супругу, а любой счастливый человек улыбается чаще. И если мы с Софи будем вместе счастливы, то важно, чтобы мне нравилась ее улыбка.
Хансу захотелось плюнуть Руди в лицо или броситься ему на шею.
Когда признания уже подходили к концу, Руди приоткрыл истинную причину своих тревог. Несмотря на первоначальные страхи Ханса, почти все, что Руди рассказал о помолвке с Софи, не имело отношения к появлению третьих лиц (похоже, эту возможность он отметал, то ли по неведению, то ли из самоуверенности), а лишь к беспокойству о том, что такая женщина, как Софи, весьма своенравная и требовательная, не захочет тратить свою жизнь на такого человека, как он.
И тут Ханс наконец увидел Руди. И понял его тоску. И посочувствовал ему. Возможно, эта помолвка в какой-то степени и была заключена по расчету, но только не с его стороны. Для него она явилась плодом любви. И поэтому, чувствуя, что Ханс настолько душевно близок с Софи, насколько сам он мог только мечтать, всесильный Руди Вильдерхаус почти против собственной воли просил его помочь. На какой-то миг Ханс сумел поставить себя на место Руди и увидел брешь в его могуществе, коснулся спускового крючка его страхов. Но, понимая, как страдает Руди от любви, Ханс тем не менее твердо знал, что никогда не будет к нему лоялен, никогда не проявит к нему великодушия. Он чувствовал себя удачливым негодяем, раздувавшимся от ядовитого ликования, с каждой минутой все больше погрязавшим в предательстве и все крепче цеплявшимся за собственные желания.
Втянув в себя бодрящий утренний ветерок, Ханс впустил его в легкие, как курильщик затягивается горьким дымом, и медленно выдохнул. Он подошел к Руди и сказал, глядя ему в глаза: Дайте мне ваше ружье.
