Понимаю, сказала Софи, перелистывая книгу, звучит весьма убедительно. Но если поэзия примет повседневный тон, то как тогда отличить хорошо написанное стихотворение от написанного плохо? Для Вордсворта, согласился Ханс, этот вопрос оказался самым животрепещущим, именно поэтому, я думаю, он и поспешил дать на него ответ в первых же строках «Предисловия», позволь мне, пожалуйста, книгу, вот! здесь: «Первый том этих стихотворений… бла-бла-бла… был опубликован в качестве эксперимента, который, как я предполагал, может оказаться полезным, чтобы выяснить, насколько мы можем, метрически организуя вариант обыденной речи героя…» (ага! шутливо заметила Софи, речь героини, как всегда, остается в тени!), ну хорошо, скажем так: «выяснить, насколько мы можем, метрически организуя вариант обыденной речи человека (ты очень любезен, вклинилась Софи), охваченного сильными чувствами, передать его эмоции и в каком объеме, какую их часть может попытаться передать Поэт». Обрати внимание, что Вордсворт называет это «экспериментом», никаких механистических действий, особенно если учесть, что речь идет о «варианте» обыденной речи — дальше вступает в действие талант поэта — и что эти эпизоды повседневной жизни должны сочетаться с сильными эмоциями. Если не нарушать установленных Вордсвортом правил, то его эксперимент никогда не приведет к вульгарному результату. Другое дело, что некоторые прислушиваются лишь к самой легкой части его совета и совершенно забывают о других. Особенно, смотри, я это подчеркнул, где это было? а! вот! особенно об этой: «одновременно слегка окрашивая их воображением, благодаря чему обыденное предстает рассудку в непривычном свете», это очень важно, понимаешь, и ниже: «в основном это касается способа, которым мы ассоциируем идеи, когда находимся в душевном волнении», то есть проникать, вникать в каждодневные эмоции и
Не в защиту Байрона или Шелли, задумчиво заметила Софи, но я предлагаю судить о стиле поэта, принимая в расчет риторику его предшественников. Я имею в виду, что риторика чем-то похожа на маятник, не так ли? бывают такие фазы, когда будничная и литературная речь словно противостоят друг другу, как в случае Мильтона и Шекспира, но лишь до тех пор, пока этот особый, поэтический язык не превращается в вычурный и не утрачивает силу, как, скажем, у Поупа, и тогда поэзия снова приближается к разговорному языку, как в некоторых стихотворениях Кольриджа и Вордсворта. Я думаю, что движения маятника имеют свои благоприятные фазы, и поэту, у которого есть слух, необходимо чувствовать, в какой из них поэзия пересекает его собственный язык. Эту мысль, восторженно прокомментировал Ханс, нам следует включить во вступление. Пожалуй, это своего рода равновесие, продолжала Софи, и, возможно, сейчас как раз один из таких моментов, поэтому Вордсворт прав. Нам в Германии, кивнул Ханс, этого тоже очень не хватает. Мы вечно гонимся за чистотой, что весьма прискорбно. Поэзия, добившись идеальной чистоты, становится пуританской; для меня истинный лиризм заключается как раз в противоположном, в… как бы это сказать… в эмоциях, начисто лишенных чистоты. Именно это мне нравится в современной английской поэзии: ее неприлизанность. Как ни высок ее полет, она никогда не теряет доверия к тому, что может предложить ей обыденная реальность, ведь ты помнишь: «the fancy cannot cheat so well»[96]. Поэтому (продолжал Ханс, перелистывая страницы) напоследок я оставил своего любимого Китса. Мне очень хотелось перевести его вместе с тобой, начиная с «Оды соловью». Немецкого поэта соловей бы не устроил, он счел бы его слишком ничтожным и настроил бы свой слух на космос или как минимум на какую-нибудь грандиозную вершину.
Софи продекламировала «Оду соловью». Какое-то время Ханс сидел молча, прикрыв глаза, пробуя звучание этих строк на неродном для них языке. Потом попросил как можно медленнее прочитать последнюю строфу. «Forlorn!», снова нежно пропела она, «the very word is like a bell / to toll me back from thee to my sole self…» А Ханс в это время записывал свой вариант перевода, который Софи немедленно прочла: