Самое забавное, заметил Ханс, что «Кубла-хан» далеко не лучшее стихотворение Кольриджа. Но ты ведь знаешь: главное — это легенда, публика не ждет от поэта великих произведений, ей гораздо важнее, чтобы поэт вел себя как великий поэт. Поэтому смекалистый Кольридж и решил рассказать, что однажды видел опиумный сон длиною в триста стихов, которые, проснувшись, помнил дословно, и что из этого должно было получиться нечто потрясающее! доселе невиданное! и что он записывал эти стихи до тех пор, пока его, беднягу, не прервали, и что именно поэтому поэма и осталась такой незаконченной и куцей, какой мы ее видим… Стало быть, ты ему не веришь? уточнила Софи. Я верю любому поэту, улыбнулся Ханс, если в его высказываниях нет непреложных истин. В таком случае, рассудила она, поэма не осталась незаконченной: она продолжается в рассказе Кольриджа, в истории, которую он поведал о своем сне, как раз с того места, где поэма (или сон) заканчивается, а начинается другая, случившаяся после пробуждения история. Согласен! обрадовался Ханс и потерся лодыжкой об ее лодыжку. Хотя на самом деле, продолжала она, прижимаясь к нему второй лодыжкой, самое романтичное в этом стихотворении именно пояснение. Совершенно верно, кивнул он, снова возбуждаясь, а что ты скажешь о концовке? «был млеком рая напоен»[95], «and drunk the milk of Paradise», при таком количестве «к» в последней строке не так-то просто пьется божественный нектар! как будто давишься этим раем! Кстати, при определенном усилии можно вспомнить, что лучшие поэты-романтики никогда не говорили о рае, а лишь о невозможности его существования. (Разобравшись с Кольриджем, Ханс с некоторым разочарованием обнаружил, что ее лодыжка снова отодвинулась от его ноги.)
Если сравнивать стили, говорила Софи, листая книгу, создается впечатление, что в английской поэзии их только два: возвышенный, неистовый, как у Шелли и Байрона, и более сдержанный, но и более современный, как у Кольриджа и Вордсворта. А в какую категорию попадает Китс? спросил Ханс, указывая на раздел со стихами этого поэта. В обе, неуверенно ответила Софи, или ни в одну. Я согласен с тем, что, как ни прекрасны Байрон и Шелли, сказал Ханс, им не дано звучать столь же современно, как Вордсворту. Вордсворт стремится писать разговорно, что в поэзии считается грехом. Но мы ведь знаем: литература продвигается вперед исключительно силой греха (ты так считаешь? лукаво улыбнулась она), да, конечно, поэтому, когда Вордсворт говорит где-то здесь, в «Предисловии»… подожди-ка… а! вот! видишь? когда он говорит, что язык прозы прекрасно приспосабливается к поэзии и что он не видит существенного различия между хорошей прозой и стихотворным языком, то что, по-твоему, он делает? принижает поэзию? по-моему, наоборот: расширяет возможности прозы. Но, и это еще важнее, ассоциирует поэзию с повседневной речью, с любым мгновением нашей далеко не всегда возвышенной жизни. Одним словом, Вордсворт низвергает поэзию с пьедестала, чтобы перенести ее в мир действия.