Софи прочитала перевод. Затем над словом «затихает» написала «исчезает» (звучит более необратимо, пояснила она и закинула ногу на ногу), над словами «нет музыки» написала «умолкла музыка» (немного нарушается ритм, сказала она, скидывая одну туфлю, но так вернее, потому что музыка умолкает, как птица) и «утопает» вместо «умирает» (для лучшего восприятия диалога с ручьем, прокомментировала она, роняя вторую туфлю). Но песня действительно «умирает», возразил Ханс, разглядывая ее ступни, мы принесем в жертву важный нюанс, ведь в этом стихотворении соловей не просто улетает, он в определенном смысле умирает. Хорошо, согласилась Софи, облизывая губы, а если нам попробовать что-то другое, более мрачное? Не знаю, может быть, задумался Ханс, прикусив губу. Софи продекламировала измененную строфу. Мне нравится, кивнула она, вставая из-за стола, хотя в таком варианте поэт как будто рад, что сон прошел, и, прощаясь с соловьем, как будто его предает: прощай! лети! я уже проснулся, и ты не сможешь обмануть меня, я знаю, что ничто не длится веч-но. Верно, улыбнулся Ханс, глядя, как она к нему приближается, но разве не то же самое говорит Китс? Не знаю, засомневалась Софи и встала перед Хансом, мне было бы понятней, если бы он пожалел о том, что чары соловья развеялись. Тут просто нужно решить, возразил Ханс и отодвинулся на стуле от стола, звучит ли досада в словах «фантазии бессонной нас не обманет трепетный полет…»: какая жалость, что фантазия не может обманывать нас вечно! или это сказано с гордостью: тебе меня не обмануть! того, кто только что очнулся. Верно! согласилась она, поглаживая ногу Ханса, то же самое относится к «deceiving elf», к обманчивости фантазии, что несут в себе эти слова: упрек или ностальгию? Мне кажется, ответил Ханс и раздвинул ноги, что Китс простился с иллюзиями, он был болен и знал, что его ждет, у него почти не оставалось времени, и он хотел спуститься с небес на землю и побродить по ней, сколько осталось; я думаю, именно этого хочет человек, одолеваемый чахоткой. Может быть, кивнула Софи, подбираясь к его паху, и все же! какое прекрасное и двусмысленное стихотворение! я думаю, именно потому, что он знал о близкой смерти, ему хотелось вообразить себе голос более долговечный, чем его собственный, попытаться уйти от своей участи, улететь вместе с соловьем, как если бы соловьем была сама поэзия. «Thou wast not born for death, immortal Bird!»[98], вечно поющая птица. Знаешь что? сказал Ханс, расстегивая ремень, пожалуй, верны оба прочтения, потому что, с одной стороны, Китс, наверно, думал: как прекрасно было бы жить в фантастическом мире, где нет смерти и можно петь вечно! почему бы не отгородиться от боли этой фантазией? а с другой стороны, он думал: с каждым днем я страдаю все сильнее, мой недуг развивается, во время пения из горла хлещет кровь, так как же мне поверить в бессмертие соловья? я не могу больше обманывать себя, прощай, лети, а я побуду здесь, внизу, пробуду столько, сколько мне удастся протянуть.
В комнате наступила печальная тишина: вечерний свет дрожал где-то около без пятнадцати семь.
Побуду здесь, внизу, повторила Софи, опускаясь на колени, пробуду столько, сколько мне удастся протянуть.
По какой-то причине, представлявшей собой нечто среднее между сословной застенчивостью и персональной скрытностью, Ханс почти не рассказывал Софи ни о шарманщике, ни о пещере. Когда он впервые упомянул своего друга, Софи не сразу поняла, что речь идет о том чумазом старике, хозяине черной собаки, который крутит ручку облезлой шарманки где-то на углу Рыночной площади. Кто? этот? удивленно переспросила она, а что в нем особенного? он здесь уже сто лет околачивается. Заметив, что Ханс слегка обиделся, она стала просить его познакомить ее со стариком. Сначала он отнекивался, частично от стыда (заставлявшего его чувствовать себя мерзавцем), частично из-за страха, что не вынесет, если Софи, как и все остальные, поведет себя со стариком высокомерно. Но, в конце концов уступив ее уговорам, он решил рискнуть. В глубине души он уже несколько месяцев хотел и боялся их познакомить. Если не считать Альваро, шарманщик был его единственным другом в этом городе, и, конечно, Софи должна была его знать. Да и сам старик к тому времени знал о Софи почти все. Наконец как-то в полдень, в одну из жарких июльских сред, Ханс организовал эту встречу и мысленно перекрестился. Софи должна была уйти из дома под предлогом закупки у галантерейщика нескольких катушек ниток и нескольких мотков ангорской пряжи и ожидалась вместе с Эльзой где-то ближе к обеду.