Заданий «Брокгауза» было, собственно, два: творчески пересмотреть давно распроданный и уже не удовлетворявший редактора сборник стихотворений современных английских поэтов и перевести в качестве приложения к нему основные фрагменты «Предисловия к лирическим балладам»[92]. Вдвоем они быстро вычитали текст и отметили самые сложные места, чтоб облегчить себе завтрашнюю работу. Их метод был прост: Софи, безусловно более способная к декламации, с наигранным смирением читала вслух, делая паузу в конце каждого стиха, чтобы внутренний ритм успел отзвучать и устояться, и лишь затем переходила к следующему, как будто строила карточный дом. А в это время Ханс следил за переводом, вычеркивал отдельные слова, выделял какие-то выражения, записывал свои варианты, чтобы затем обсудить их с Софи. Привыкший работать в одиночку, он сначала никак не мог собраться с мыслями, поскольку певучий голос Софи с характерными паузами и модуляциями так его заводил, что он сам себе удивлялся. Однако постепенно эта жажда, уводящая его от иностранного языка к телу Софи, даже стала ему нравиться. Он чувствовал, что опьяняющий эффект этого метода воздействует и на нее саму: она явно наслаждалась, когда, сдерживая себя, регулировала напряжение между взыскательностью литературного труда и парализующим волю желанием. Именно из этих наэлектризованных усилий, из этого противостояния, стимулирующего чувства и обостряющего разум, родились их лучшие совместные идеи. После нескольких дней совместной работы они понемногу привыкли переводить, преодолевая взаимное притяжение, и пришли к выводу, что все эти тщательно подыскиваемые слова представляют собой лишь новый способ постигать друг друга, сокращать расстояние между их устами.
Они перечитали все переводы Байрона, оказавшиеся несколько механистичными, но в целом верными, поскольку предыдущему переводчику хватило сообразительности выбрать все самое простое. Интересно, заметил Ханс, что в своем неистовстве Байрон звучит даже более высокопарно, более академично. Может быть, иногда он сам пугался собственных слов, предположила Софи. Переводы Шелли решено было переписать полностью, поскольку они показались им обоим манерными и перегруженными слащаво-пафосными оборотами. Ханс предложил убрать все прилагательные и взяться за то, что останется. Софи мимоходом заметила, что обожает «Гимн духовной красоте», пресекающий любую попытку провести черту между просветителями и романтиками:
Ты понимаешь? волновалась Софи, «так в ночи виднее слабые лучи»! Что именно блистает в этом стихотворении Шелли, так это мистерия, но блистает лишь для того, чтобы ярче высветить разум. А разум, «человеческая мысль», которой не противостоят ни чувства, ни любовь, в свою очередь подпитывается красотой, разве это не прекрасно? Не продолжай, засмеялся Ханс, а то, чего доброго, убедишь меня, и я из-за тебя начну любить Шелли.
Дойдя до Кольриджа, они особое внимание уделили «Кубла хану», единственной поэме автора, знакомой широкой публике: