Странник века полностью

Поймите, молодой человек, говорил профессор, я вовсе не против похвальных попыток перевести какое-то стихотворение, помилуй Бог! напротив! Но если подойти к вопросу строго, оставив в стороне добрые намерения, и взглянуть на дело более научно, то вам как знатоку поэзии придется со мной согласиться, что каждое стихотворение имеет собственный непередаваемый настрой, особое звучание, определенную форму и коннотации, которые невозможно безупречно подобрать на другом языке. Иное дело, конечно, отказавшись от излишних амбиций, не переводить, а предложить читателю некое руководство, достаточно точную литературную расшифровку лексического содержания, помочь читателю проникнуть в суть оригинала, которая в действительности и есть самое главное. Но такая транскрипция с литературной точки зрения не является тем переводом, о котором вы говорите и который, при всем моем уважении, я считаю, как уже сказал, заведомо неосуществимым.

(Слушая речь профессора, Ханс думал, что ее можно распространить и на область эмоций: если сформулировать кратко: всякий, кто не верит в возможности перевода, является скептиком в любви. Этот господин, злорадно подумал Ханс, уже родился лингвистически обреченным на одиночество. Вернее, на семейную жизнь. В этот момент Руди вдруг поперхнулся аперитивом, и Ханс на секунду засомневался, не произнес ли он эти слова не про себя, а, сам того не заметив, вслух.)

Профессор Миттер продолжал рассуждать о верности оригиналу, об уважении к авторскому тексту. Ханс поднял палец, и, к его удивлению, профессор немедленно смолк и вежливым жестом уступил ему слово. Умолкший строгий профессорский рот поглотил дольку засахаренного ананаса.

Ваша точка зрения мне понятна, несколько раздраженно начал Ханс, но я думаю, что понятие верности заключает в себе парадокс (Руди задержал на нем пристальный взгляд; о чем мы сейчас говорим? подумал Ханс), да, внутренний парадокс, потому что в тот момент, когда на сцену выходит новый текст, верность оригиналу становится недостижимой, само стихотворение становится другим, превращается в другое. Об этом нужно помнить: ничто не переводится буквально, ни одно слово. Некоторые переводчики боятся этой трансформации, будто речь идет не об изменении, а об измене. Но если переводить вдумчиво, если усилия переводчика идут в правильном направлении, то исходный текст может быть даже улучшен; по крайней мере, возникнет другое стихотворение, столь же достойное, как и оригинал. Скажу больше: именно из верности своей поэтической натуре переводчик обязан переписать оригинал по-своему, то есть вернуть читателю подлинное стихотворение, но на своем родном языке. Конечно, для этого необходимо соблюдать хрупкое равновесие между допущенными вольностями и настоящим, назовем его честным, пониманием самого произведения. Здесь и кроется, наверно, самый серьезный риск. Но лично у меня нет другого выхода, как только этот риск принять. К тому же, не будем себя обманывать, даже оригинал имеет далеко не единственное значение, прочесть его тоже означает «перевести», и мы никогда не можем быть полностью уверены в том, что именно говорит нам стихотворение, пусть даже написанное на нашем родном языке. В моем понимании, перевод — это не главенствующий голос и подчиненный голос, а скорее встреча двух литературных воль. И всегда еще есть третье лицо, не так ли? то есть третейский судья, м-м-м, в роли которого приходится выступать читателю (так о чем? то и дело сбивался с мысли Ханс, о чем мы сейчас говорим?), и если бы читатель действительно мог, как вы предположили, проникнуть в суть оригинала, то литературные переводы были бы фактически бесполезны, еще более бесполезны, чем любое тщательное толкование.

А-ха! сказал профессор. Кхм, это как сказать! возразил господин Левин. Возможно, кивнул Альваро. Не знаю, усомнилась Софи. Какая заумь! вздохнула госпожа Питцин. Кто-нибудь желает табаку? поинтересовался Руди. Как здесь жарко! забеспокоился господин Готлиб.