С наступлением сумерек Эльза и Бертольд внесли в сад четыре светильника и расставили их вдоль раздвижного стола. Беседа наполнилась контрастами и маслянисто отблескивающими силуэтами. Перед своим обычным прощанием с гостями господин Готлиб дружески притронулся к плечу Ханса. Сударь? вскочил со стула Ханс. Господин Готлиб вынул изо рта трубку, склонил к нему свои карандашные усы и тихо прошептал: Не окажете ли вы мне любезность зайти на минутку в мой кабинет? Предвкушая самое худшее, Ханс ответил, что, конечно, почтет за честь. Пока они пересекали двор, Софи искоса провожала их взглядом.
Господин Готлиб и Ханс поднялись по лестнице рядом и преодолели ледяной тоннель коридора, всегда сохранявшего одну и ту же температуру. Хотя с самого начала дружеских отношений с Софи Ханс из осторожности не прекращал навещать ее отца, в этой таинственной комнате, в которой господин Готлиб запирался на долгие часы, ему бывать еще не приходилось. Бертольд распахнул перед ними двери, вошел, зажег пару масляных светильников и испарился. Первым, что привлекло внимание Ханса, были книжные полки, заполненные томами в кожаных переплетах. Потом он заметил темное дерево стола, кожаное кресло и бронзовый письменный прибор: чернильницу, несколько перьев, перочинный нож и колокольчик для вызова прислуги. Там же стоял забранный в рамку портрет, на котором можно было смутно разглядеть бледное лицо какой-то молодой дамы. Благодаря расположению ламп, комната тонула в продуманном полумраке, провоцировавшем в посетителе дополнительное смущение и страх лишний раз пошевелиться. Господин Готлиб сел в свое кресло, предложил Хансу кресло напротив и налил им обоим щедрые порции коньяку. Ханс судорожно сглотнул.
Видите ли, друг мой, сказал господин Готлиб, хочу быть с вами откровенным. Я знаю, что на вас можно положиться, ведь мы с самого начала питали друг к другу симпатию, и вы всегда казались мне надежным и толковым молодым человеком. Уже несколько недель я с беспокойством наблюдаю за вашим литературным сотрудничеством с моей дочерью. Поймите меня правильно: зная свою дочь так, как знаю ее я, должен вам признаться, что меня не удивляет ее странный интерес к переводу и публикациям своих трудов в журналах, я бы даже сказал, что это далеко не самый экстравагантный из ее капризов. Ей, как я понимаю, необходимо освободиться от опеки отца и в какой-то степени отстоять свои личные свободы перед будущим супругом. Софи всегда была такой, с детства. Боюсь, господину Вильдерхаусу это тоже известно, но, к счастью, он любит ее все равно, за что я благодарен Богу! Тем не менее, дорогой Ханс, я не могу не спрашивать себя, до какой степени уместно, чтобы молодая девушка накануне свадьбы трудилась в столь… назовем это «тесном сотрудничестве» с вами, холостым мужчиной. Еще раз подчеркну, что ничего не имею против вас лично, как раз наоборот, и хотел бы верить, умоляю вас меня поправить, если это не так, что между нами сложились дружеские отношения, или я ошибаюсь? я рад, что угадал. Для меня большое облегчение признаться вам в этом, потому что я, как вы понимаете, страдаю и как отец, и как ваш друг. Вы сами-то что об этом думаете, дорогой юноша?
Коньяк становился слишком вязким.
Ноги, приказала Софи, ноги тоже. Ханс ненавидел свои ноги. Софи их обожала. Обожала его шершавые пятки, чуть-чуть квадратные пальцы. Давай, снимай это, подгоняла она его, раздеваясь сама, и он подчинялся ей с возбуждением униженного человека, отбросившего последнюю стыдливость. Софи подняла руки и уронила очередной предмет туалета, продемонстрировав заросшие подмышки. Смущенный, счастливый, Ханс скатывал со ступни носок, словно фруктовую кожуру.
Вытянувшись на спине, он ждал, когда Софи завершит свои манипуляции — она любила тянуть время и подолгу его разглядывала, пока он, как ей казалось, находился в ее власти. Ей нравилось, когда он торопил ее, звал, упрашивал. И не потому, что она не разделяла его нетерпения, а потому, что находила во всем этом грубую симметрию, равновесное напряжение между ее обладанием им и его обладанием ею. Улегшись на бок, она принялась изучать его мошонку. Плотную, пятнистую, в крупных порах и темных морщинах. Эти борозды и линии напомнили ей географическую карту с нанесенной на нее системой рек и дорог, с возвышенностями и долинами. Она представляла себе, что путешествует по этой похожей на земной рельеф человеческой коже. Затем она приблизила к ней губы, закрыла глаза и принялась ее лизать, увлажняя отметины, смягчая складки. И так, постепенно, добралась до анального канала. Заострив язык, она замерла. Подняла глаза на Ханса. Он молча кивнул и закрыл лицо локтем. Софи приподняла его ноги, они оказались не такими уж тяжелыми или просто подчинились ей, несмотря на оторопь своего хозяина. Ханс боялся, что Софи поранит его ногтями, но искоса заметил, что она придвинула к себе умывальник и намочила руки. Сначала было обследование, потом поиски. Прощупывание мягких тканей и волос вокруг впадины. Увлажнение пальца, смазка. Затем она раздвинула его плоть.