Послушайте, друг мой, откашлявшись, сказал профессор, поскольку вы, я вижу, склонны теряться в метафорах, постараюсь быть очень конкретным. Поэзия как способ выражения чувств является, и это очевидно, искусством универсальным. Раз так, то в каждом конкретном своем проявлении она связана с культурой и с нацией, а значит, по сути своей непереводима. Объясню почему. Как верно подметил Гаман[99], не знаю, доводилось ли вам его читать, язык и мышление неотделимы друг от друга. Я не мыслю абстракциями, чтобы затем переводить на родной язык. Я мыслю непосредственно на своем языке, благодаря ему, при помощи него. Поэтому мысли непереводимы, они максимум адаптируемы. До сих пор я понятно излагал? отлично. Но если это справедливо в любой сфере, представьте, до какой степени проблема обостряется в поэзии как языке эмоций. И, раз уж я заговорил об эмоциях, нужно еще учесть, что думать на чужом языке гораздо легче, чем чувствовать (это безусловно верно, встрепенулся Альваро), отсюда следует, что любое чувство, выраженное на чужом языке, не может быть ни тем же самым чувством, ни даже его вариантом. В лучшем случае оно будет эмоцией,
Хорошо, ответил Ханс, чувствуя себя неуютно перед солидно обоснованными доводами, которые ему предстояло разбить, хорошо, профессор, давайте по порядку. Вы говорите, что мысли переводить легче, чем чувства. Но я не могу себе представить, до какой степени можно проникнуться идеей, совершенно изолированной от эмоций, или отдаться какой-либо эмоции, полностью лишенной идеи. В этом состоит мое первое возражение: мне кажется, что вы отталкиваетесь от существования чистых эмоций, некоей данности, рожденной ниоткуда и замыкающейся на себя самое. Однако согласно моему скромному разумению, эмоции формируются не только определенным языком, но также произрастают из пересечения культур, из предшествующих встреч с другими языками, из подразумеваемых связей между национальным и иноземным. Именно от этой гетерогенности мы и отталкиваемся, когда думаем, чувствуем, пишем. Постараюсь привести конкретный пример, профессор, чтобы не теряться в метафорах и не доставлять вам огорчения. Можно ли сказать, что Гёте, с одной стороны, чувствует на немецком, а с другой — говорит на шести языках? Или все-таки, как человек, говорящий и читающий на нескольких языках, он научился чувствовать определенным образом, в своей особой манере, которая в его случае реализуется через немецкий язык? Не является ли его многогранная образованность неким потоком, заключенным в русло немецкого языка,
Софи поцокала языком, своим вертким, выразительным, подвижным языком. Господин Левин? произнесла она, заметив, что гость барабанит пальцами по столу.
Да, кхм, заговорил господин Левин, я бы хотел, то есть мне кажется, что в этом споре мы обходим стороной существенный вопрос, нечто, по моему разумению, важное. Ведь перевод — это не только индивидуальный процесс, не правда ли? он зависит также от среды, в которой мы переводим. То есть переводчик работает для других, точнее, вместе с другими, но общество исторически меняется. Каждый автор, каждая книга, каждый текст имеет свою историю прочтений, и эта история составляет часть самого произведения. То есть, кхм, разве можно отделить различные коллективные прочтения классика от самого классика? и я думаю, что переводы входят в эту серию прочтений, каждый переводчик также обязан своей эпохе, моменту, когда делал этот перевод. Ни одна книга не остается неизменной во времени, читатели каждой эпохи ее изменяют, не так ли? и то же самое происходит с переводами: каждой эпохе необходимо снова переводить всю свою библиотеку. Кхм, впрочем, не хочу витийствовать слишком долго.