Вы абсолютно правы, согласился Ханс (да? вы тоже так думаете? пробормотал господин Левин), художественное произведение не начинается и не заканчивается самим автором, оно представляет собой часть гораздо более обширного целого, результат творчества многих людей, в том числе и переводчиков. Перевод не подменяет и не предает, это лишь очередной вклад, очередной импульс, придаваемый тексту и похожий на тот, который придает экипажу человек, впрыгнувший в него на ходу. И, как вы справедливо изволили заметить, уважаемый господин Левин, каждый текст во все времена переводится читателем уже с родного языка на свой собственный. Каждый немец, читающей Гёте, понимает, трактует, интерпретирует или извращает в нем каждое слово, и нет никакой прозрачной связи между читателем и книгой, а всегда есть нечто непредсказуемое, порождающее новый текст, новую версию прочитанного. Поэтому, и простите мне мою настойчивость, профессор, никакой хороший перевод не может испортить переведенное произведение: он лишь умножает механизмы его прочтения.
Наивность! демагогия! возмутился профессор Миттер, если вы оба так активно ссылаетесь на общность, то не станете же отрицать влияние национальных культур? Даже для перевода текста, милостивые господа, национальность имеет значение! Французы, например, не столько стремятся перевести текст, сколько присвоить его себе, это они всегда умели, поэтому и создали свою империю. Французский переводчик в редких случаях постарается приблизиться к менталитету иностранца, скорее попытается адаптировать переведенное произведение к собственной ментальности. Читаешь, например, Аристотеля на французском, и кажется, что читаешь француза. Это, конечно, достижение, но и дополнительное доказательство того, что на самом деле труды Аристотеля написаны на греческом языке, и будут таковыми всегда (безусловно, но, возразил Ханс, как бы ни старался французский переводчик приблизить Аристотеля к своей ментальности, не кажется ли вам, что результат не будет похож ни на греческий оригинал, ни на текст философа-француза? И не изменит ли навсегда французский перевод Аристотеля всю французскую философию и то, что вы называете национальным менталитетом?), ах, молодежь, молодежь! какая страсть к препирательствам! но ваш покорный слуга в силу преклонных лет заслуживает передышки… скажите, дорогая! а не осталось ли еще малинового желе?
(Малина! вдруг стукнуло в голову Хансу, словно кто-то резко распахнул окно, именно малиновый вкус имеет вагина Софи: сначала малиновый, а потом лимонный.)
Именно! малинового! воскликнул Руди, встряхиваясь от скуки, прекрасная идея, профессор! Эльза, liebe Jungfer, не могла бы ты?..
(Здесь происходит что-то странное, сказал себе Ханс, с тревогой глядя на Софи, которая ответила ему взглядом, полным страсти. Здесь явно происходит что-то не то, снова подумал Ханс, или я не выспался? или.)
Малины! заголосила тем временем госпожа Питцин, много, много малины!
(Да, я не выспался, думал Ханс, переводил до рассвета, лег поздно, поздно, очень поздно.)
Много, много малины! завывала в экстазе госпожа Питцин. Госпожа Левин вторила ей, подбрасывая веер и задирая юбки, такой же! точнехонько такой же, как вагина Софи!
(Погодите! что? спрашивал себя Ханс, здесь что-то…)
Господин Ханс, громко произнесла Софи.
(Здесь что-то…)
Господин Ханс! смеясь, повторила она.
Что?! вскрикнул он и резко открыл глаза.
Мы очень подозреваем, сказала Софи, явно забавляясь происходящим, что вы позволили себе небольшую сиесту, господин Ханс. Ханс выпрямил спину и почувствовал, насколько ему свело шею. Оглядевшись по сторонам, он удостоверился в том, что все вокруг смотрят на него с насмешкой. Господа, смущенно пробормотал он, господа, извините, извините ради бога! Но почему же! подбодрила его Софи, ведь это означает, что вы чувствуете себя в нашем саду совершенно комфортно. Дело в том, что вчера я допоздна, стал оправдываться Ханс, вчера я допоздна, короче, переводил, ах да! перевод! извините, Со… э-э-э, госпожа Готлиб, сколько же я проспал? Самую малость, ответил Альваро, не удержавшись от смеха, пару минут, примерно столько, сколько профессор промедлил с ответом! Профессор, привстав, обратился к своему оппоненту Ханс, прошу вас простить мне этот эпизод, ни в коем случае не имеющий отношения к вашему ответу, а лишь к моей усталости, дело в том, что у меня накопилось очень много работы и сегодня ночью… О! равнодушно отмахнулся профессор, не беспокойтесь: следуя вашим теориям, мы
Все засмеялись. Ханс присоединил к общему хору свою вымученную улыбку. В ушах у него звенело, в глазах щипало, во рту сохранялся привкус малины.