Софи нравилось наблюдать, как перекатываются мускулы на его спине, пока он трудился над ней, как будто карабкаясь в крутую гору. Ей нравилось ощущать его вес, смесь опеки и агрессии, свободы и прерывистого дыхания. Она следила за тем, как под кожей его спины напрягаются, сокращаются и расслабляются мышцы. И, почувствовав близость обрыва, подалась вперед и вцепилась в его опирающиеся по обе ее стороны руки, пульсирующие, затвердевшие, с трудом удерживающие равновесие. Она вцепилась в них, как, падая, вцепляются в перила, затем нашла точку опоры и попыталась их подкосить, опробуя для этого каждый мускул, и вдруг задохнулась от смеха, сама не зная почему. Попав на американские горки смеха, она проделала по ним весь путь в поисках конца, который стал бы началом. Ханс напрягся, сдержал семяизвержение и закрыл глаза: в темноте он четко различал лучи света, закручивающиеся в спирали, петли внутри петель, похожие на чьи-то отпечатки пальцев, оставшиеся на изнанке век.
Софи сгруппировалась и перекатилась веретеном: теперь, оказавшись над Хансом, стреножив его нетерпение, она откидывалась назад и представляла себе, что это она проникает в него его же пенисом. Этот орган уже не принадлежал ни ему, ни ей, став чем-то вроде соединительного звена. Она уперлась Хансу в грудь, почувствовала, что входит в реку, взмахнула руками, нырнула, поплыла. Лежа внизу, задыхающийся, распаленный Ханс видел, как она извивается, создавая угрозу всей деревянной конструкции кровати. Он подумал, что скрип слышен, наверно, даже внизу. Подумал, что господин Цайт может догадаться. Подумал, что госпожа Цайт сейчас, возможно, поднимается наверх. Подумал, что, возможно, Лиза идет сейчас по коридору. Подумал, что хоть это и неразумно, но ему все равно. Мысли его пресеклись, словно от удара хлыста, и Софи увлекла его за собой. Ханс бессмысленно зашарил руками, позволил себе отключиться, нащупал ее грудь. Они летели под откос, сцепившись в одно целое.
Она стояла перед умывальником и, что-то напевая, приводила себя в порядок. Вымыв ноги, ополоснула подмышки, сбрызнула ароматической водой щеки и грудь. Попросила Ханса помочь ей зашнуровать корсет. Заодно он смахнул с ее спины несколько прилипших лобковых волосков. Софи надела юбку, аккуратно расправила кринолин. Поглядывая в зеркальце, привела в порядок прическу и лицо. Проделав все эти быстрые, умелые манипуляции, она обернулась и вопросительно взглянула на Ханса, за какие-то десять минут вновь превратившись в барышню Готлиб.
Подсев к письменному столу, она закинула ногу на ногу и рассеянно спросила: Проверим понедельничные переводы или двинемся дальше?
С кипением июля, распаренной кожей и утомленными веерами пришла в Вандернбург летняя пора. Зажиточные семейства отправлялись на курорты и в загородные поместья на берегах Нульте. Молодые люди предпочитали путешествия к Рейну, в Бонн и Кельн, соблазненные их ночной жизнью. Наступила летняя пора, но город покидали далеко не все: большинство жителей осталось дома и проводило дни в тени городских дворов. Некоторые семьи развлекали себя тем, что регулярно выезжали на загородные прогулки, тесно набившись в экипаж, но не ропща: ведь солнце стояло в зените! Ремесленники прерывали свои труды, запирали двери на замок и отправлялись спать, предварительно задраив все окна. Дети собирались в парках и на площадях и наслаждались нежданной свободой, которая сейчас казалась им вечной.
Ближе к югу, на огороженных пастбищах, пастухи лениво приглядывали за стадами. Стриженые овцы бродили в легкой меланхолии, чувствуя себя то ли обманутыми, то ли опозоренными. Течные самки надрывно блеяли и привлекали бойких племенных баранов, выделяя густую, как сам летний воздух, субстанцию. Кастрированные самцы, потолще и посонливее, безучастно наблюдали за их совокуплениями. К западу от пастбищ одиноким пароходом дымилась текстильная фабрика. В ее недрах Ламберг, стоя на платформе, потел в три ручья, закрывал пылавшие глаза и непрерывно, как молитву, твердил себе напоминание о неделе августовского отдыха. А за фабричными стенами, в окрестных пшеничных полях, крестьяне потихоньку начинали готовиться к будущему севу, к вкрадчивому приближению осени, угроза которой пока еще казалась весьма туманной.
А шарманщик? Шарманщик обмахивал себя старыми газетами, плескался в реке и дул Францу в уши.