Бертольд и Эльза продолжали переругиваться и на лестнице. Объясни, к чему такая скрытность? допытывался он, ты что? мне уже не веришь? Верю, иронично улыбнулась она, точно так же, как ты веришь мне. Но Эльзонька, красавица, зашептал он, разве ты забыла, как мы вместе проводили целые ночи напролет? что случилось? неужто мы и поговорить уже не можем? Ничего я не забыла, ответила она, именно поэтому, потому что хорошо тебя знаю, и не хочу никаких разговоров. А приятны ли твои воспоминания? зашептал Бертольд, обнимая ее за талию. Не хуже и не лучше других, сказала она, высвобождаясь. Шлюха! рявкнул он. Лакей! парировала она. Я? лакей? разъярился Бертольд, это ты называешь меня лакеем? да ты сама только и делаешь, что угождаешь своей хозяйке! шагу не можешь сту-пить без ее соизволения! Ошибаешься, ответила Эльза, останавливаясь перед входной дверью, ты ничего не понимаешь в том, что говоришь, и, как всегда, ошибаешься. Нет, бушевал он, не ошибаюсь: вместо того чтобы проявлять преданность господину Готлибу, ты идешь на поводу у своей подружки, да только платит-то нам не она. Мне платят за то, что я ей прислуживаю, сказала Эльза, и госпожа Готлиб мне вовсе не подруга и никогда подругой не будет. Тогда почему же ты ей потакаешь? возмутился Бертольд, зачем провожаешь ее на постоялый двор, хотя тебе прекрасно известно, что эти визиты могут задеть честь Вильдерхаусов, и тогда мы все останемся на улице! Эльза, что ты делаешь на постоялом дворе? почему не хочешь говорить, что тебе сказал господин Готлиб? А! рассмеялась она, оказывается, теперь тебя беспокоит честь Вильдерхаусов! вижу, вижу, куда завела тебя твоя преданность! но на что ты рассчитываешь, олух? что они предложат тебе место мажордома? карету пожалуют? Я коплю деньги, огрызнулся он, что в этом плохого? Плохого ничего, ответила она, я тоже коплю. Послушай, Эльза, не отставал Бертольд, пойми меня, мне нужно больше денег, и, если эта свадьба расстроится, клянусь тебе, я уйду, потому что я ищу лучшей доли, хочу открыть собственный магазин, например. Отлично тебя понимаю, сказала она, это ты никак не поймешь, что я тоже хочу двигаться дальше, иметь собственную жизнь, выйти замуж. Так ты для этого копишь деньги? спросил он, и его глаза сощурились, а шрам растянулся. Может, для этого, а может, и нет, ответила Эльза и толкнула входную дверь. За кого? за кого? крикнул он. Ни за кого, ответила она и вышла. Эльза! ну Эльза! закричал Бертольд, видя, что она уходит, подожди! иди сюда! ты никогда мне ничего не рассказываешь! Ты шлюха, хуже шлюхи! Если хочешь знать, я тоже никогда не вспоминаю наши ночи!
Ризничий застал отца Пигхерцога за поглощением холодной куриной ножки и остатков обрядового вина. Отец мой, забеспокоился ризничий, уже почти время! Да-да, ответил священник, не прекращая жевать, иду-иду. Отец мой, простите, смутился ризничий, но разве не надлежит нам воздерживаться от пищи? Ох! облизнулся отец Пигхерцог, долго тебе еще постигать доктрину! Скажи мне, разве не из рук самого Иисуса Христа приняли причастие апостолы после плотного обеда? разве не поели они досыта? ты полагаешь, что чистота духа зависит от какого-то лишнего съеденного куска? и разве не заключается тело Христово в хлебе любой агапы? Ризничий сконфуженно извинился и начал раскладывать стихарь и накидку. Подожди, сын мой, сказал отец Пигхерцог, подойди, пожалуйста, и омой мне руки.
Госпожа Питцин склонилась к решетке исповедальни, прильнув к ней губами. Четки отделились от ее декольте и стукнулись о перегородку, как игральные кости.
Преподобный отец мой, прошелестела она, как хорошо, что вы меня приняли! благодарю вас всем сердцем, я уже много дней не исповедовалась, а мне необходимо причаститься: завтра, сейчас, как можно скорее! Дочь моя, послышался голос отца Пигхерцога с другой стороны решетки, но ведь я не единственный, кто может тебя исповедать, коль у тебя такая спешка, ведь есть еще отец Клейст или. Нет, отец мой, об этом и речи быть не может! перебила его госпожа Питцин. Ну что же, хорошо, дочь моя, сказал священник, стараясь не выдать голосом, что доволен, я тебя слушаю.