Они сели за письменный стол друг напротив друга, каждый со своим пером и чернильницей. Им предстояло отобрать несколько стихотворений современных французских поэтов. Они передавали друг другу книги и журналы (отдельные экземпляры «Le Conservateur Littéraire», «Globe», «Annales», «La Minerve») и отмечали в длинном списке имена тех авторов, которые показались им наиболее интересными. Этот молодой человек, прокомментировала Софи, отчеркивая пролог к «Новым одам»[102], по-своему прав: нет смысла делить авторов на классиков и романтиков; к примеру, как охарактеризовать Гёте? весьма романтичный классик? так, что ли? или взять самого Гюго, который среди классиков выглядит романтиком; что ты об этом думаешь? Я согласен, ответил он, и думаю, что романтики — это просто необузданные классики. Что меня огорчает в таких еще молодых Гюго и в том, другом, Ламартине, так это их рьяный монархизм и христианство, словно Шатобриан стал для них чем-то вроде эпидемии! Это правда! засмеялась Софи, и чем больше они витийствуют, тем более праведным представляется им избранный путь. А Гюго совсем неплох, верно? воскликнул Ханс, перелистывая книгу, он кажется мне более одаренным, чем остальные, хотя есть в нем что-то, как бы это сказать, что-то раздражающее, согласись! Его стихи звучат так, сказала Софи, словно он чересчур серьезно к себе относится. Точно! кивнул Ханс, но он сын наполеоновского генерала и привык величать себя виконтом, так что можешь себе представить, сколько там намешано
Они остановили свой выбор на Гюго, Виньи, Ламартине и, по настоянию Ханса, на молодом, почти неиздаваемом поэте Жераре де Нервале. Ханс решил, что они оба переведут по два поэта, после чего смогут отредактировать друг друга. Софи предложила зачитывать каждый черновик перевода вслух, чтобы услышать, как звучит новый текст.
Ханс выпрямил спину, отложил перо и вздохнул: мне положительно нравится этот Нерваль, он пишет, словно в полусне. Кстати, Нерваль отлично владеет немецким и проводит жизнь в путешествиях, ты знала, что он переводчик? недавно опубликовали его перевод «Фауста», и Гёте написал, что французский вариант драмы превзошел оригинал. Стихотворения, которое я хочу тебе прочитать, в нашей книжке нет, я выискал его в последнем номере «La Muse Parisienne», и оно нравится мне больше всех:
Очень подходящее для тебя, задумчиво кивнула она, очень. Вопрос только в том, кучер ли кричит эти слова в конце? Или они послышались страннику, потому что такова его судьба и ему не суждено остаться в том тихом уголке, где он был настолько счастлив? Софи снова склонилась над своим переводом. Через некоторое время она ногой коснулась ноги Ханса. Готово! объявила она, я перевела, и, честно говоря, стихотворение Гюго меня очаровало. Прочту только первые три строфы, потому что пока только ими и довольна:
Поздравляю, сказал Ханс, однако твой листок, я вижу, тоже не желает оставаться на месте! Да, кивнула Софи, но есть большая разница между ним и твоим странником: этот листок несвободен, он привязан к месту рождения и лишь мечтает сбежать, пока не увял.