Прижавшись спиной к углу здания в сумраке Господнего переулка и слившись с темнотой, он надвигает на нос шляпу, повязывает маску и проверяет свои инструменты. Каблуки стучат все ближе. Маска на его лице поднимается вверх от улыбки. Ему повезло. Из предосторожности он несколько недель не наведывался в эти переулки. Жандармы постоянно кружили по кварталу, он видел их, когда ходил мимо без маски. Как-то раз он даже поприветствовал их почтительным кивком. Но вот уже несколько дней, как полиция здесь не дежурит, и сегодня он снова явился в своем длинном черном пальто и черной шляпе с широкими полями. Но с каждым днем все меньше женщин ходит по этим переулкам после семи вечера.
Прикусив губу до крови, Лиза запирается в своей комнате. Она падает ничком на кровать, зарывает лицо в подушку и пытается заглушить жгучую боль в руках, в спине, в ягодицах. Ее всю корежит от попыток придушить рыдания, которых не дождутся от нее ни отец, ни мать. Нужно прекратить реветь, как девчонка, и научиться плакать, как истинная дама: без воплей, всхлипов и соплей, чтобы слезы просто струились вниз, как будто думаешь о чем-то другом. Пошарив руками по кровати, она нащупывает одну из своих старых тряпичных кукол. Лиза садится, подносит куклу к глазам и внимательно ее разглядывает. Вдруг она замечает, что шов между кукольной рукой и туловищем лопнул.
Первое, что она видит, повернув за угол — лезвие ножа. На секунду госпожа Питцин забывает вскрикнуть, завороженная этим лезвием и его близостью к своей шее. Когда же она все-таки пытается закричать, рот ее уже плотно заткнут платком.
За дверью продолжает надрываться господин Цайт. Лиза не слушает его, не хочет слушать, она сосредоточена на старой тряпичной кукле, на дырке у нее под грудью. Пока дверь сотрясается от ударов, она дергает торчащие из куклы нитки. Дергает все сильнее, все торопливей и видит, как постепенно распарывается кукольный бок. Лизу охватывает жгучая радость, злорадное чувство превосходства, и она начинает расковыривать дырку, раздирать кукле грудь.
Юбка госпожи Питцин немного рвется. Жертва лягается, машет руками, но внезапно замирает, когда острие ножа почти протыкает ей шею под ухом. Она не двигается, не дышит, словно ждет падения двух гильотин одновременно. Молиться она начинает не сразу. Сначала в голову приходят мысли о детях, об обеде, о смерти. Она чувствует себя не раскаявшейся, но наказанной. И лишь когда по ногам пробегает холодок, она обращается к молитве.
Лиза раздвигает края дыры и роется в куклиных внутренностях. Есть ли у нее какая-нибудь тайна? что она прячет внутри? Внутри ее любимой куклы нет ничего интересного. Нитки, ткань, вата — ничего. По другую сторону двери пыхтит господин Цайт, пытаясь сорвать щеколду, выкрикивая Лизино имя.
Последней, рефлекторной попыткой спастись госпожа Питцин вцепляется в дерево, она столкнулась с неведомой ей грубой силой. Ряженый вздрагивает. На секунду замирает. Он в замешательстве: впервые жертва оказалась его знакомой. Он готов ее отпустить. Готов отступиться. Но похоже, уже поздно. К тому же он возбужден. Страшно возбужден. На самом деле неожиданное открытие только усиливает возбуждение. Чтобы быстрее справиться с жертвой, он снимает перчатку, высвобождающую легкий запашок жира. Придавленная, скрученная панической судорогой, госпожа Питцин понимает, что узнала эту руку, что эта рука ей знакома. Но тут же думает, что ошиблась. Думает, что бредит, что видит кошмарный сон и сейчас проснется, все бешено вращается вокруг, и через какую-то трещину ее заполняет боль. Она чувствует, как летит под откос, и уже никогда и ничто не будет иметь для нее значения.
Господин Цайт в бешенстве врывается в комнату и на секунду замирает: его дочь Лиза держит оторванную кукольную голову и улыбается с таким отсутствующим видом, будто его, влетевшего с ремнем в руке, здесь нет и в помине.
Садясь за стол и заметив свободное место, госпожа Левин полюбопытствовала, почему сегодня нет госпожи Питцин. Как-то мало-помалу, незаметно для себя, она прониклась к этой даме симпатией, и ей стало казаться даже, что, будучи полными антиподами, они чем-то похожи. Неуемная говорливость госпожи Питцин была не чем иным, как ее собственной невыносимой застенчивостью, а вдовство повергло бедняжку в пучину такого одиночества, которую госпожа Левин, прожившая столько лет в замужестве, вполне могла ощутить.