Софи разливала по первому кругу чай и объяснила, что утром ей пришла записка от госпожи Питцин с известием о том, что она нездорова и прийти, к сожалению, не сможет. Когда Софи склонилась над чашкой Ханса, ей показалось, что он приподнял плечо, стараясь коснуться ее груди. Хотя Руди в это время смотрел в другую сторону, беседуя с ее отцом, Софи решила одернуть Ханса и плеснула на его блюдце немного чая. Он немедленно выпрямился и прошептал: О, ничего страшного, сударыня, ничего страшного. Эльза и Бертольд принесли подносы с консоме и фруктовым компотом. Зазвучал нестройный хор сдвигаемых стульев и пущенных в ход столовых приборов. Альваро старался перехватить взгляд Эльзы, но она избегала смотреть в его сторону. Ханс заставил себя заговорить с Руди. Тот отреагировал весьма дружелюбно и рассказал пару забавных эпизодов своей последней охоты. Застав их мирно беседующими, Софи облегченно вздохнула. Эльза ушла в дом. Альваро встал и, извинившись, отправился в туалетную комнату.
После исполненного профессором Миттером убедительно обоснованного (и одобренного господами Левином и Готлибом) панегирика Шиллеру Ханс, не долго думая, брякнул: Шиллер учился на богослова, а стал врачевателем тел! Да будет вам известно, молодой человек, немедленно отреагировал профессор Миттер (и Ханс посмотрел на него чуть ли не с благодарностью, потому что успел заскучать), что Шиллер, один из величайших наших соотечественников, единственный, кого можно сравнить с Гёте, всегда защищал свободу и до последнего вздоха боролся с чужими болезнями, и мне не совсем понятно, что именно кажется вам таким забавным! Я вижу, профессор, улыбнулся Ханс, вы предпочитаете, чтобы все мы вели себя чинно. Что ж, будь по-вашему. Так вот: один из последователей Шиллера, Гёльдерлин, говорил, что философия — это лечебница поэта, и я готов с ним согласиться. Шиллер умер после долгой болезни, но философию не забросил. Чем заслуживает высшего уважения. Но одного я все же не пойму: почему в молодости он пел оды радости, а потом всю жизнь занимался тем, что ругал молодых поэтов, его, кстати, превосходивших. Это вы так считаете, возразил профессор Миттер. Извините, так считает поэзия, отрезал Ханс. Не будьте столь самонадеянны! возмутился профессор Миттер и поджал губы. Софи осторожно вмешалась: Прошу вас, профессор, продолжайте! Хорошо, давайте разберемся, смягчился тот, поправляя парик. Шиллер всего лишь подсказывал молодым поэтам основные правила искусства, он и не думал их цензурировать, он лишь напоминал им о важности учебы. И в этом смысле следовал идеям «Критики способности суждения», не более того, но, если мне не изменяет память, именно господин Ханс не раз выступал в защиту Канта. Что скажете, господин Ханс? оживленно обернулась к нему Софи, какие будут комментарии? Ханс настроился молчать, чтобы не создавать напряженных ситуаций, но, заметив одобрительные аплодисменты, которыми Руди наградил профессора, его насмешливую ухмылку и надменную манеру нюхать табак, он ответил, не сводя глаз с Софи: Наш уважаемый профессор говорит, что Шиллер следовал Канту. Это верно. Но Кант был свободным критиком и создал свои собственные нормы. Поэтому подчиниться Канту означает его же предать. Неужели вы верите, что можно всерьез говорить об универсальном суждении, об объективной эстетике, о неправильном применении прекрасного? что это за чертовщина такая? чего боялся Шиллер? Если речь шла о социальных различиях, это я еще могу понять, потому что они насаждаются принудительно (Руди, дорогой, поспешила отвлечь жениха Софи, тебе понравился компот?), но возражать против эстетических разногласий, проповедовать единообразие вкуса — это уж слишком! или нам еще полиции вкусов не хватает? нам мало той, которой нас наградил Меттерних? Вы путаете цензуру с правилами, тотчас же бросился в атаку профессор, поправляя сползшие очки. В искусстве, как и в обществе, всякая свобода, любая! требует порядка. А подлинный страх скрывается как раз за отрицанием этой очевидности. Ну что ж, прекрасно, согласился Ханс, взбалтывая недопитый чай и слегка расплескивая его по блюдцу, но такой порядок не может быть неизменным. Как подчеркивал Кант, это все равно что впасть в детство. Потерять рассудок, утратить способность к räzonieren[107]. Вы просто плохо читали Шиллера, заключил профессор Миттер и пожал плечами. Возможно, ответил Ханс, но думаю, что имею на это право, пока полиция меня его не лишила.