Беспрестанно прощаясь у ворот, они еще долго болтали, временами что-то громко выкрикивая. Иногда Софи шептала: Тс-с-с-с! и тут же сама принималась кричать. Я должен вам кое в чем признаться, сообщил Ханс, это печально, но факт: в глубине души очерки Шиллера кажутся мне превосходными, просто я не хотел доставлять удовольствие этому жеманнику Миттеру. Я так и думала! обрадовалась Софи, не уверена, заметил ли ты сам, но, когда профессора нет рядом, ты повторяешь его же аргументы. Знаю, знаю, отмахнулся Ханс, и знаешь, что хуже всего? Хуже всего то, что я спорю с ним, чтобы не позволить себя убедить, поскольку зачастую он кажется мне весьма убедительным. Альваро высунулся за ворота и процитировал: «И каждый видит сон о жизни и о своем текущем дне, хотя никто не понимает, что существует он во сне. Что жизнь? Безумие, ошибка. Что жизнь? Обманность пелены»[109], Ханс повис у него на плечах, надрывно подвывая: О смолкни же, барокко!
Рыдания мешали говорить склонившейся к перегородке исповедальни госпоже Питцин. Несколько дней она провела взаперти, в лихорадке и головных болях, никого не же-лая видеть. Но сегодня наконец она выбралась из дома, чтобы сходить к мессе и на исповедь. О том, что произошло в Господнем переулке, она не рассказывала и не собиралась рассказывать никому и никогда. Она внушила себе, что откровенный рассказ не только навлечет на нее бесчестие, глумление и пересуды, но и станет признанием факта, что все это действительно случилось. И она решила молчать, пока не забудет, пока не сотрет из памяти эти кошмарные минуты. Лихорадка, госпожа Питцин хорошо это знала, способна искажать сознание, вызывать ложные видения, невыносимые боли и инфернальные галлюцинации. Так почему не может оказаться так, что эти события, как и многое другое в ее жизни, есть не что иное, как чудовищный кошмар?
Заметив, что госпожа Питцин расстроена больше обычного, отец Пигхерцог пытал ее с особым пристрастием. Дочь моя, увещевал он ее, ты не должна себя мучить, грех гнездится в каждом из нас, так что лучше принять свою вину. Отец мой, но если в этой долине слез мы лишь временные гости, зачем же жить? Господь наш Создатель, ответил священник, достоин того, чтобы чтить Его всею нашей жизнью, пока не предстанем пред Ним один на один. Но где же? подвывала госпожа Питцин, где наш Создатель, когда мы страдаем? Дочь моя, увещевал ее отец Пигхерцог, сегодня боль твоей души другая, будь искренна, поведай мне все до самого конца и облегчи свою ношу.
…вышеупомянутый чужестранец, о котором мы уже сообщали ранее и который, без сомнения, оказывает пагубное воздействие на госпожу Готлиб (и без того склонную манкировать своими обязанностями), способен, если меня не обманывает мой опыт, расстроить приближающееся счастливое бракосочетание ее с блистательным господином Вильдерхаусом-сыном, истинно Божьим человеком и безупречным кандидатом в супруги. Намерение провести разумный диалог с упомянутым субъектом после нескольких неудавшихся попыток приходится признать неисполнимым: душа его потеряна для Бога, хххххх imo serio irascor[110]. И Господу было бы угодно, чтобы он как можно скорее отсюда убрался вместе со своим Вольтером…
Пока отец Пигхерцог выплескивал на страницы «Книги о состоянии душ» свою безупречную каллиграфию, госпожа Питцин выходила из церкви совершенно опустошенная, словно что-то в ней окончательно рухнуло, как рушится давно осевший угол дома. Всегда, с самого детства, она подозревала, что время будет приносить ей больше страданий, чем радостей. И теперь поняла, что тоска ее имела смысл, зловещий смысл, до конца прояснившийся только сейчас. Остальная часть ее существа была, по всей видимости, мостом к вечной жизни и к ее детям, той единственной причине, по которой она еще цеплялась за этот мост. Выходя из церкви Святого Николауса и сосредоточенно глядя в пол, госпожа Питцин вдруг замерла, увидев на церковных ступенях не убранный после утренней свадьбы рис, образовавший какие-то замысловатые иероглифы.