От покосившихся башен церкви она направилась к Рыночной площади в обход Стрельчатой улицы. Ту же улицу только что старательно обошла и Эльза, отлично зная, с каким рвением отец Пигхерцог и дьякон, его преданный информатор, шпионят за прохожими. Она оставила Софи на постоялом дворе и теперь, спрятав лицо под зонтом, торопилась найти какой-нибудь экипаж, чтобы ехать за город. Госпожа Питцин плелась, погруженная в себя, придерживая двумя пальцами в перчатке шляпу. Они столкнулись напротив остановки экипажей, и Эльза чуть не сшибла госпожу Питцин. Та подняла голову, очнулась и удивленно посмотрела на Эльзу. Переложив зонт в другую руку и глядя широко раскрытыми глазами в печальное, сильно накрашенное лицо госпожи Питцин, Эльза буркнула невнятные извинения и поспешила дальше.
Почему эта особа не обронила ни звука? неужели так была погружена в себя, что даже меня не узнала? Дай-то Бог! с беспокойством думала Эльза, садясь в шарабан, ведь эта безмозглая попугаиха — одна из самых неуемных сплетниц Вандернбурга. Стоя в нескольких метрах от экипажа, растерянная госпожа Питцин обо всем догадалась и, не обращая внимания на теснивших ее в очереди пассажиров, подумала: Дай Бог им счастья!
На углу площади, сдержанно отражающей звук, старый шарманщик крутил ручку шарманки.
Одежда — противоречивая штука: он был счастлив, что она есть, и жаждал, чтобы ее не было. Корсет скрывал трепет ее груди, тайны живота, изгиб спины, он стискивал ее плоть, лишал Ханса терпения. Приходилось распутывать шнуровку, продираться сквозь ткань, развязывать тесемки. Она же в это время отгибала лацканы, сражалась с пуговицами, тянула вниз полотняные штанины. Он раздевал ее в спешке. Ей же нравилось делать вид, что она не спешит.
Уже придя в себя, они разглядывали бесформенную груду разбросанной одежды. Потом посмотрели друг на друга, улыбнулись и поцеловались, соприкоснувшись кончиками языков. Ханс одним движением спрыгнул с кровати, чтобы подобрать одежду и развесить ее на спинке стула: он поступал так каждый раз, тщательно расправляя приталенный жакет, льняную рубашку, атласный платок, как будто распаковывал багаж. Софи, предпочитавшая, чтобы ее одежда валялась в беспорядке как доказательство того, что все это было сорвано поспешно, села на кровати и сказала: Любовь моя, чего ты боишься? Ханс замер. Я? удивился он и обернулся, ничего, а что? Тогда почему, спросила она, не отрывая глаз от его ягодиц, почему тебя так беспокоит разбросанная одежда? Он моргнул пару раз, снова уронил рубашку на пол и сказал: И все-таки мне кажется, что из нас двоих именно ты переводчик.
Госпожа Питцин улыбалась: не все ли равно? Когда она вошла в сад и все поспешили к ней навстречу, она решила: ну что ж, буду тянуть эту лямку и дальше. Когда от жизни уже ничего не ждешь, то какая разница, плакать или улыбаться? Целую неделю она провела в молчании, взаперти, и теперь, возвращаясь к светской жизни и Салону, осознала, что для нее уже ничего не изменится, что она всегда будет одна. И яростно, словно речь шла не о пренебрежении этикетом, а о личной мести, бросилась со всеми шумно здороваться, возбужденно гомоня и бурно реагируя на каждую шутку. Но все это было не так, как прежде. Теперь она понимала, что актерствует.
Дорогая моя, приветствовала ее госпожа Левин, в ту пятницу вас так не хватало! пожалуйста, садитесь здесь, рядом со мной, как раз подали такие изумительные пирожные! что ваше здоровье? О, оно в полном порядке, заверила ее госпожа Питцин, разве могла я пропустить последний в этом сезоне Салон? все пустяки, дорогуша, какие-то глупые головокружения из тех, что, одним словом, сами знаете, в нашем возрасте всякое бывает! О! возразила госпожа Левин, склоняясь к уху госпожи Питцин, но я, вернее, мы еще слишком молоды для