Ах да! улыбнулся он, и напоследок у меня остался са-мый лучший: Новалис (твой Новалис, возразила Софи, тоже жил в сплошных снах), верно, но его интересовали не фантазии, а неведомое. Его мистицизм был, так сказать, практического свойства. Мистицизм для анализа происходящего. (Это я могу понять, сказала она, но вот что меня удивляет: разве мы говорим не о религиозном поэте?) Нет! именно! в том-то и дело! я думаю, что с Новалисом все обстоит точно так же, как с Гёльдерлином: его молитвы показывают, что земные условия непреодолимы, и, когда он говорит: «Я чувствую в себе божественную усталость», эта усталость, она здешняя, это блестящее прозрение (а чьи слова: «Кто, не взывая к небесам, / сумел бы вынести земную юдоль?», как ты их объяснишь? как можно понять Новалиса без рая?), ты права, с этим его высказыванием я уже согласиться не могу (тогда почему упорно именно Новалис, господин атеист? не этот ли твой поэт изволил сочинить хвалебные гимны Пресвятой Деве и даже трактат о христианстве?), сдаюсь! сдаюсь! Новалис меня завораживает, потому что я не могу окончательно его принять, и мне приходится с собой бороться, чтобы продолжать им восхищаться. И поскольку полностью этого достичь я не могу, то возвращаюсь к нему снова и снова. Я думаю, что невозможно совпасть во взглядах с гениальным поэтом, если не считаешь гением и себя. Не смейся! Но вот какой у меня вопрос: почему только верующие имеют право говорить о духовном? почему мы, атеисты, должны отказаться от незримого? Моя утопия читателя, ведь у каждого читателя есть своя утопия, состоит в прочтении Новалиса без идеи Бога (и ты действительно веришь, что его поэзию можно лишить божественного, не уничтожив тем самым саму поэзию?). Новалис использовал веру как рычаг (Дорогой мой Ханс, ты самый странный критик из всех, кого я встречала. Я считаю, что религиозность в искусстве вполне способна вызывать эмоции, вспомни хотя бы церковную музыку), именно поэтому! почему мы, атеисты, вдохновляемся религиозной музыкой? потому что проникаем за ее пределы, или, лучше сказать, наоборот: притягиваем ее вниз. И музыка это позволяет, поскольку она свободна от догм, она имеет форму страсти и больше ничего. Упомяну еще один нюанс и тогда уже замолчу: не забывай, что свои лучшие стихи Новалис написал, когда потерял возлюбленную, умершую совсем молодой. Откуда нам знать, какие великие земные стихи написал бы он своей живой возлюбленной. В отличие от него (в отличие от него? повторила Софи, усаживаясь ему на колени), э-э, в отличие от него у меня на коленях есть ты.
Они лежали полураздетые и разглядывали потолок, мягкое расползание паутины. Ханс глубоко дышал и тер пальцами ног простыню. От Софи пахло фиалковой водой и каким-то иным, более летучим запахом. Через некоторое время она села, поцеловала его ступню, сказала, что ей пора, и пошла пить воду из кувшина. Хансово семя, выплеснувшееся на ее бедро, поползло вниз. Когда она шагнула через валявшуюся на полу одежду, одна капля упала в растопыренный башмак.
(До знакомства с Софи Ханс ненавидел ступни своих ног или думал, что ненавидит: они не умели танцевать, были несуразно квадратны и дергались при малейшем к ним прикосновении. Он считал свои ступни виновными. Виновными в том, что они такие, как есть, в том, что они не любят разуваться, в том, что мерзнут по ночам. Впервые разув их и оглядев, Софи просто сказала: Они мне нравятся. И поцеловала его большой палец. И все. Жизнь, подумал Ханс, меняется по мелочам. Человек, который столько прошел, сказала Софи, не имеет права стыдиться своих ног, это было бы неблагодарно. С тех пор Ханс завел привычку ходить дома босиком.
Они решили не заниматься переводами на постоялом дворе, а просто поехать на загородную прогулку. Слишком уж ослепительным, ароматным выдался день. Эльза с удовольствием поддержала их план, позволявший ей явиться на Рыночную площадь в приличной компании, без риска вызвать подозрения, хотя и попросила разрешения сесть в другой экипаж, поскольку хотела скрыть имя того, к кому ехала. Имя, давно известное и Хансу, и Софи.
Как всегда, за полчаса до встречи с Софи Ханс вымыл ноги теплой водой с солью и эссенциями. Он опустил ступни в корыто, поболтал ими, пропуская воду сквозь растопыренные пальцы, и бережно помассировал их, как младенцев, стараясь не щекотать. Разглядывая свои мокрые пятки, он ощутил возбуждение и приятное смешанное чувство нетерпения и полнейшей безмятежности. Минуту он неподвижно сидел в корыте, закрыв глаза. Затем вылез из воды и нагишом побрился перед картинкой. Над умывальным тазом он надраил водой с песком и мылом лицо и руки до локтя. И не стал сразу вытираться. Хотел было помастурбировать, но передумал, отчасти потому, что боялся опоздать на свидание, отчасти из желания себя помучить. Наконец он вытерся тонким полотенцем и промокнул лицо новой губкой. Одевался и обувался он с некоторым сожалением.