Нисколько не располневшая Нульте была, казалось, довольна своей худобой. Ее сине-зеленые подвижные воды бежали и бежали мимо. Ханс и Софи прикасались друг к другу под одеждой и говорили обо всем и ни о чем одновременно. Из глубины тополиной тени они следили за хлопотами света в пшеничных полях. Длинные пальцы Софи сплетались и расплетались. Ноги Ханса горели внутри башмаков. Раскаленный воздух вибрировал, заползая им под мышки. Тополя были, как всегда, гостеприимны и надеж-ны. Софи чувствовала, как постепенно рассасывается комок у нее в желудке. Хансу казалось, что у него между ног вырастает ветка.
Это похоже на скобки, правда? прошептал Ханс, я о лете. Как будто остальная часть года — текст, а лето — комментарий, обособленное предложение. Да, задумчиво кивнула Софи, и знаешь, что говорится в этом предложении? в нем говорится: «я не буду длиться долго». Странно, сказал Ханс, я чувствую, что время для меня остановилось, и вместе с тем понимаю, как быстро оно бежит. Это и есть любовь? спросила она, поворачивая к нему лицо. Наверно, улыбнулся он. Иногда меня удивляет, сказала Софи, что я не думаю о будущем, как будто оно никогда не наступит. А ты о нем не пекись, сказал Ханс, будущее тоже не очень-то о нас печется. Но что будет потом? спросила она, когда кончится лето?
Заря догорала, гасила траву с восточной стороны. Обоим пора было возвращаться в город, и оба лежали, не шевелясь. Сумерки, шаг за шагом, подбирались к ним со спины. Но солидарный с ними свет так до конца и не угас.)
Пока она застегивала платье, Ханс копался в сундуке. Сегодня, сказал он, я хотел перевести одного молодого русского, которого посоветовал Брокгаузу. Ты знаешь русский? удивилась она. Я? отозвался он, я не смог продвинуться дальше кириллицы и трех десятков слов. Так как же? допытывалась Софи. А! засмеялся Ханс, я сказал им, что русским отлично владеешь ты. Не волнуйся, мы воспользуемся каким-нибудь промежуточным языком. Вот сама книга, смотри, «Александр Сергеевич Пушкин», а это — переводы на французский и английский, и еще у нас есть славный русско-немецкий словарь, что скажешь?
Они отобрали несколько стихотворений среди имевшихся у них переводов. Записали английские и французские версии, обводя каждый стих в квадрат. Чтобы убедиться в достоверности перевода, они сверили со словарем каждое слово и записали их всевозможные значения рядом с квадратами.
Знаешь что? лукаво улыбнулась Софи, мне кажется, что адюльтер у этого Пушкина звучит гораздо более убедительно, чем платоническая любовь. Ну что еще от вас ожидать, госпожа Боденлиб! ответил Ханс, перечитывая только что законченный черновик:
После ухода Софи Ханс продолжил проверять черновики переводов. Голова его потихоньку опускалась на грудь, мускулы расслаблялись, и наконец он лег одной щекой на нагретый лампой стол. Прежде чем снова поднять голову, он успел посмотреть быстрый, экзотический кошмар, в котором ему пришлось продираться сквозь иностранные языки, как сквозь висящие на веревках простыни. Каждый раз, когда его накрывал очередной язык, лицо становилось влажным, и ему казалось, что он проснулся в родном языке, но тут же следующая простыня сообщала ему об ошибке. Не переставая бежать, он разговаривал сам с собой, непосредственно присутствуя в том языке, которым пользовался, и совершенно отчетливо, хоть и с некоторым опозданием, видел произносимые слова, их структуру, размерность. За секунду до того, как ему удавалось понять язык, на котором он видел сон, что-то хлестало его по лицу, и он приходил в себя в другом языке. Он отчаянно бегал, сто раз опоздав распознать очередной язык, пока не понял, что наконец действительно проснулся. Прямо перед глазами он увидел огромную лампу и съехавшую набок стопку бумаг. Приподняв голову, он ощутил, что одна щека буквально горит огнем. Тогда он облегченно вернулся к изначальным мыслям и какое-то время зачарованно созерцал логику собственного языка, его знакомые черты, его волшебную гармоничность.
Послушай, взмолился шарманщик, стоя на берегу реки, ты уверен, что это так необходимо? (Ханс посмотрел на него с укоризной и несколько раз настойчиво кивнул), ну ладно-ладно, пошли.