Несмотря на опасливые взгляды, которые гости бросали на старика, когда оказывались рядом, первые две-три пьесы всем пришлись по вкусу. Особенно первая: хорошо известный полонез, сыгранный шарманщиком живее, чем обычно, с учетом молодости гостей. Ряды танцующих закружили по гостиной, смеясь и меняя фигуры. Ханс облегченно вздохнул и решил уже, что все обошлось. Но мало-помалу танцы начали увядать. На третьей пьесе несколько парочек, пошушукавшись, сбежали. Во время двух следующих пьес зазвучали недовольные возгласы. А на шестой или седьмой центральная часть гостиной опустела. Прежде чем шарманщик заиграл снова, барышня Погвич подошла к нему и приказала остановиться. Его инструмент еще некоторое время дрожал, как замерзший зверь.
Ханс и Софи пытались успокоить барышню Погвич и наиболее воинственных гостей. Но что это такое? возмущался один, кому могло прийти в голову играть менуэт? Вальсы! настаивал другой, где вальсы? Конечно, прокомментировал еще кто-то, если идея была в том, чтобы все испортить, то результат благополучно достигнут! Какого века эта музыка? вопрошала одна из гостий? Сюда бы мою прабабушку, вторила другая, прабабушку, ей-богу! Да и вообще, раздался крик из глубины зала, откуда взялся этот паяц? из какой богадельни его притащили?
Ханс локтями проложил себе путь. Он увидел шарманщика, съежившегося в углу рядом с шарманкой, не смевшего сделать ни шагу.
Они вместе прошли через гостиную под отчетливые издевки, ядовитый смех и шиканье. Шарманщик шел за Хансом с тем отсутствующим видом, который делал его и хрупким и неуязвимым одновременно. Когда они подходили к прихожей, кто-то закричал в глубине дома: Слава богу! здесь есть молоточковое пианино! Ральф! иди сюда, Ральф! сыграй нам что-нибудь веселенькое!
Едва шагнув на улицу, они словно окунулись в прохладную воду фонтана. Уже стемнело, в воздухе переплетался звон сверчков. Увидев, что они выходят, Франц поднял уши, напружинил хвост и нахмурил брови. Секундой позже появилась Софи. Она догнала Ханса и прижала его ладони к своим щекам в знак глубокого раскаяния. Видимо, вздохнула она, этот дом был неудачной идеей, я виновата. Нет, ответил Ханс, поглаживая ее локон, вина не твоя, идея тоже. Софи подошла к шарманщику, обняла его и долго не разжимала объятий, прося у него прощения. Это я прошу прощения, дитя мое, ответил старик, за то, что пришел к вашей подруге с музыкой тридцатилетней давности. Наверно, я уже не…
В этот момент в дверях появилась барышня Погвич. Она сурово поглядела на Ханса, укоризненно на Софи и, наконец, взглянула на шарманщика, как смотрят на встретившийся на дороге диковинный камень. Я хотела заплатить вам за концерт, сказала барышня Погвич. Она оставила несколько монет на чехле инструмента и повернулась, чтобы уйти. Полагаю, это вполне справедливо, со злостью ответил ей Ханс, если учесть, что вы сами его прервали. Ни в коем случае, госпожа, сказал шарманщик, и единственная ирония, которую Ханс уловил в его словах, заключалась в слове «госпожа» (хозяйка дома была еще совсем юной), я не могу взять эти деньги, потому что не выполнил свою работу: мне платят за то, что я играю, но я никогда не брал плату за то, чтобы этого не делать. Прощайте, госпожа, и сожалею о причиненном неудобстве.
Можно узнать, с какой стати вы не взяли деньги? укорял его Ханс на обратном пути, это были ваши деньги, вы их заработали! вы прекрасно делали свою работу! Гордость — это одно, а гордыня — совсем другое. Ведь деньги нужны и вам, и Францу, и шарманке, и вы ни у кого ничего не украли. Выходит, ваш горький опыт ничего не стоил. Э, нет! извини, ответил шарманщик, в этом ты ошибаешься! очень даже стоил! ведь я прокатился в таком элегантном экипаже!
(Каждый раз во время менструации, думала Софи, поднимаясь по лестнице постоялого двора, со мной происходит что-то странное. С одной стороны, я особенно остро чувствую себя женщиной и теоретически понимаю, что так и должно быть. А с другой стороны, что-то во мне нарушается, ограничивает мои возможности. Например, я рисую себе картину или пытаюсь ее нарисовать, что, едва я войду, Ханс захочет заняться любовью. И знаю, что разделю его желание, но не смогу отделаться от неловкости, словно я чужая в собственном теле. В любом случае меня будет томить чувство вины, чего я терпеть не могу. Вины в чем? Трудно быть искренней, когда природа дает тебе один приказ, а сознание — другой. Но на самом ли деле это приказ? Или прекрасная привилегия, предполагающая возможность отказа? В настоящий момент я знаю только одно: у меня спазмы, в животе все крутит, кажется, что в поясницу вбивают гвозди, и весь день нет аппетита. Хотелось бы рассказать все это Хансу, но не знаю, поймет ли он, да и смогу ли я объяснить…)
Лежа на спине, обхватив его спину ногами, Софи сказала: В этот раз останься внутри.