Клянусь вам, на следующее утро рассказывал шарманщику Ханс, я едва не умер, хотя пытался держать себя в руках, пока он обсуждал со мной этот проклятый ужин, Софи ушла к себе, а ее батюшка два часа рассказывал мне о Вальдерхаусах, что может быть ужаснее? Шарманщик слушал его с рассеянным видом, в шутку сражаясь с клыками Франца, и наконец произнес нечто неожиданное: Говоришь, там были цветы? Да, равнодушно ответил Ханс. Какие? не отставал шарманщик. Не все ли равно? удивился Ханс, что это меняет? Какие? повторил старик. Кажется, магнолии, припомнил Ханс. Магнолии! возликовал шарманщик, ты уверен? Думаю, что да, растерянно повторил Ханс. Магнолии — это настойчивость, сказал шарманщик, они дают совет не отступать. С каких это пор? изумился Ханс. Спокон веку, улыбнулся шарманщик, ты что? с луны свалился? Значит, вы думаете, оживился Ханс, я должен ей что-то сказать, продемонстрировать свои чувства? Нет-нет, возразил старик, надо ждать, не делать глупостей, она просит не действий, а времени. Ей нужно подумать, а чтобы думать, она хочет знать, что ты по-прежнему рядом, понимаешь? Время ее любви принадлежит ей, ты не можешь им командовать. Тебе нужно проявить настойчивость, но проявить ее ожиданием. Разве крестьяне тянут вверх подсолнух, чтобы приблизить его к солнцу? Ну вот. Магнолии тоже тянуть не надо.
В пещеру заплывал и выплывал предрассветный туман. Ханс и шарманщик бодрствовали всю ночь. Теперь они сидели рядом и смотрели на сосновую рощу, на реку, на белую землю. Костер грел им спины. Ханса восхищала молчаливая сосредоточенность, с которой шарманщик присутствовал в этом пейзаже, причем иногда — долгими часами. Он искоса поглядывал на старика. А тот глядел на заснеженный пейзаж. Заснеженный пейзаж гляделся сам в себя.
И видел монотонность окоченевшей земли, постаревший наст, утрамбованный снег. Подтопленную сосновую рощу. Пустующие ветви. Беззащитные стволы. Реку Нульте, упорно, несмотря ни на что твердившую под коркой льда, что она — речка Вандернбурга. И голые тополя над ней.
Слышишь? спросил шарманщик.
Слышу что? не понял Ханс.
Хруст, ответил шарманщик, это Нульте хрустит.
Если честно — нет, признался Ханс.
С той стороны, уточнил шарманщик, чуть ниже по течению.
Не знаю, сказал Ханс, ну, может быть, самую малость. Вам он что-то говорит? Этот хруст?
Он говорит, прошептал шарманщик, что она идет. Что она уже близко.
Кто? не понял Ханс.
Весна, ответил шарманщик. Пусть пока незаметная, пусть мерзлая, но все равно она приближается. Побудь здесь еще месяц. Ты должен увидеть весну в Вандернбурге.
А у вас не вызывают жалости эти окаменевшие деревья? спросил Ханс, эта промерзшая земля?
Жалости? не понял шарманщик, они вызывают у меня надежду. Они — как обещание.
В ритме шарманки вращались неспешные, тягучие дни, и вот уже остались позади столь ожидаемые господином Готлибом предсвадебные ужины. На первом из них, на Оленьей улице, в столовой, под памятливой люстрой, которой никогда не видел Ханс, среди горок с посудой и саксонскими статуэтками, у большого, в прошлом многолюдного прямоугольного стола Руди преподнес Софи обручальное кольцо, а восемь дней спустя, как раз накануне ответного предсвадебного ужина, она прислала ему свой портрет в овальном серебряном медальоне. Вильдерхаусы, хоть и не проявляли по поводу семейства Готлиб особого восторга, вели себя как минимум корректно, безусловно готовые уважать решение Руди, раз уж ему так понадобилась эта свадьба. Ни Софи, ни ее отец никогда не бывали в особняке Вильдерхаусов, а лишь многократно лицезрели его внушительный фасад со стороны Королевской улицы. Пока они шли через внутренние покои, господин Готлиб сперва удивлялся, потом заробел и, наконец, впал в эйфорию. Софи высоко держала голову и большую часть ужина хранила молчание. Покидая особняк, господин Готлиб испытал явное облегчение. Наконец-то все пошло на лад: после десерта, вопреки его опасениям, Вильдерхаусы не стали возражать против условий женитьбы и обсуждать размер приданого.
После первых пробных записок Софи и Ханс переписывались почти ежедневно, и Ханс уже с определенной непринужденностью наведывался в ее дом. Он достиг той цели, которая казалась ему почти недостижимой, а будучи достигнутой — разочаровала: он стал