Концентрическими кругами расходится тишина от сердца Рыночной площади к желтоватым, сумрачным переулкам, от призрачного шпиля Ветряной башни к покосившимся стенам церкви Святого Николауса, от высоких ворот к решетке кладбища, от утомленной брусчатки к спящей, зловонной, удобренной для весенних работ земле, и дальше, дальше.
Когда ночной сторож, миновав угол Шерстяного переулка, исчезает в узкой Молитвенной улице, когда его клич распадается на эхо:
Где-то раздаются легкие шаги, торопливые каблучки пересекают улочку. Перчатки в карманах натягиваются туже, поля шляпы опускаются ниже, маска накрывает лицо, и смутно различимая фигура начинает двигаться вперед.
Над Вандернбургом круглится песочная луна, неприкаянная луна, луна без места.
Втот день, когда весна нагрянула в Вандернбург, госпожа Цайт проснулась в удивительно хорошем настроении. Она суетливо носилась по дому, словно солнечный свет был почетным гостем, которого ей следовало достойно принять. Пока господин Цайт с чашкой остывающего кофе в руке читал за конторкой газету «Знаменательное», его жена и дочь чистили и смазывали жиром печные щипцы и лопатки, собираясь унести их на задний двор. Время от времени Лиза принималась разглядывать свою руку, изумительную белизну которой уродовали перепачканные сажей царапины. И тогда госпожа Цайт ее поторапливала. Ты уже вычесала войлок в матрасах? спросила она, заботливо убирая прядь волос, упавшую дочери на глаза. Лиза вытерла запястьем лоб: Только в седьмом номере, мама. И все? удивилась госпожа Цайт, а в других? Я как раз собиралась в другие, ответила Лиза, когда вы, мама, меня позвали, и я спустилась вниз узнать, что вам нужно, и так с тех пор у меня не было времени. Ничего, дорогуша, сказала госпожа Цайт с неожиданной, украсившей ее улыбкой, ты доделай все тут, а там я сама разберусь.
Все, что еще недавно было истеричными засовами, замурованными ставнями и тусклыми окнами, вдруг, в одночасье, превратилось в вихрь неугомонных дверей, сверкающих стекол и распахнутых створок. Из окон постоялого двора, да и всего города, свисали, словно высунутые языки, гобелены, ковры и портьеры. Девушки на улицах больше не утыкались взглядом в землю, а шли с высоко поднятой головой. Их наряды посветлели, а на волосах покачивались соломенные шляпки с букетиками маргариток. Встречные молодые люди раскланивались с ними и чувствовали запах ванили. Эльза свернула на улицу Старого Котелка. В одной руке она держала зонтик, в другой — лиловую записку.
Ханс сидел на сундуке, устойчиво расставив ноги, и брился, поглядывая в пристроенное на полу зеркальце. Сонливость никак не отклеивалась от кожи, и все никак не проходил испуг, спровоцированный Лизой, которая без стука — по крайней мере, Ханс его не слышал — ворвалась в его комнату делать уборку, когда он был еще не одет. Ханс зевал в акварельное зеркальце. Ему вспоминались какие-то эпизоды вчерашнего Салона. Табакерка с нюхательным табаком, которую несколько раз, то ли из вежливости, то ли от неприязни, предлагал ему Руди. Словесные перепалки с профессором Миттером, никогда не терявшим над собой контроль. Собственные комментарии, гораздо более пылкие, чем ему того хотелось. Заливистый хохот Альваро. Осторожные взгляды Софи. Свои негромкие шутки, успешно достигавшие ее ушей. Манеру, в которой.
В дверь постучали.
На пороге снова стояла Лиза, которая на сей раз, вместо того чтобы сразу вручить ему лиловое послание, уставилась на его невыбритый подбородок и остатки легкой щетины над верхней губой.
Отложив лезвие, Ханс сел читать записку. Он развернул листок и улыбнулся, увидев в нем всего лишь это:
Почему ты вчера так на меня смотрел?
Он обмакнул перо в чернила и отправил Лизу в дом Готлибов с письмом, содержавшим только:
Как —
Ответ не заставил себя ждать:
Сам знаешь как. Так, как не должен.
Ханс ответил, ощущая во всем теле приятную щекотку:
Моя наблюдательная дама! я и не подозревал, что это было так заметно.
С очередной спрятанной в глубине корзины запиской, обходя людные улицы, Лиза курсировала в дом Готлибов и обратно. Тщетно пыталась она хоть что-то выведать у этих строк, расшифровать хотя бы часть непостижимого кода, отыскать хоть какую-нибудь картинку, какую-нибудь готовую выдать свой секрет деталь. Ей удалось лишь заметить, что в записках нет цифр, а это означало, что писавшие не договаривались о свидании. В этом она не ошиблась, но случайно, потому что Ханс и Софи писали время прописью.