На противоположном конце площади, на пересечении Стрельчатой и Королевской улиц, в стороне от его эпицентра за шествием наблюдала и супружеская чета Левин. Стыдясь равнодушия супруга, госпожа Левин пыталась компенсировать неблагоприятное впечатление, которое он наверняка производил, весьма неудобной, нарочитой позой, призванной изображать исступленное внимание. Хуже всего, думала она, не радикальные идеи мужа. А эта его ироничная ухмылочка, выдававшая инакость, глубоко запрятанное презрение. Всю эту его гордыню, которая лишала их социальной жизни и обрекала на приниженное существование где-то на периферии общества. Ну почему он не хочет уступить ни на йоту, хотя бы для виду? Если его убеждения так непоколебимы, как он утверждает, то для чего так упорно сторониться религиозных убеждений большинства? Разве не сам он всегда говорил, что это условность, прихоть, декорум? Так зачем же все отвергать таким манером? А в это время господин Левин, храня на лице свою обычную гипсовую улыбку, думал совсем об обратном: об унизительной необходимости из года в год сопровождать сюда супругу и добровольно таращиться на эту гротесковую демонстрацию спорадического раскаяния и инсценированной набожности. В той же степени, если даже не большей, его раздражали фальшивые рулады убогих духовых оркестров: каждый раз, когда трубы издавали свои металлические вопли, тари-тари! на переносице господина Левина собирались морщины. Какой смысл, говорил он себе, пытаться изображать, что мы не такие, какие есть? тари! какой смысл даже пытаться стать какими-то другими, тари! если они, другие, в любом случае никогда не будут считать нас своими? Тари! Коль скоро мы пришли сюда, чтобы пережить изгнание, разрастись и вернуться, тари-тари! то зачем же бежать от судьбы? Тари! Именно эта черта больше всего злила господина Левина в поведении жены, тари-тари! как можно быть такой наивной? как можно верить, что, если она им подчинится, они сочтут ее своей? Тари! И раз уж все равно приходится кому-то подчиняться, не логичнее было бы прислушаться к мнению мужа? Тари-тари! Да и вообще, продолжал размышлять господин Левин, идея Бога, тари! не постигается через театр. Если бы все эти люди посвятили праздничную неделю теологическим изысканиям, тари-тари! астрономии или хотя бы арифметике, то оказались бы гораздо ближе к вере, чем сейчас, тари! неужели эти фанатики воображают, будто в один прекрасный день истина откроется им просто так, по чистой случайности? Тари-тари! Хорошо бы, подумала в этот момент госпожа Левин, хоть сегодня сходить в церковь, тари! Надеюсь, в то же самое время подумал ее муж, что ей не приспичит еще и к мессе сегодня тащиться. Тари-тари!
Неподалеку от супругов Левин одновременно раздраженно и заинтересованно вытягивал шею Ханс. Он ненавидел толпу, но у него не оставалось другого выхода, как только к ней примкнуть, поскольку все центральные улицы, в том числе вокруг постоялого двора, с раннего утра были запружены людьми. Он проснулся от взревевших горнов и, после тщетных попыток игнорировать грохот или укрыться за чтением, спустился на все это взглянуть. Как, должно быть, сейчас тихо, с улыбкой подумал он, у старика в пещере. Пока он пробирался среди локтей, шляп и зонтичных спиц, ему казалось, что перед ним два зрелища одновременно: процессия верующих и толпа пришедших поглазеть. Сколь ни напоминала эта убогая демонстрация смесь инквизиторского ритуала с весенним приступом язычества, приходилось признать, что она ему интересна. После встречи с наиболее сиятельной частью шествия Ханс уже не сомневался: самым вычурным из всего, что он увидел в это утро, был экипаж его превосходительства главы городского совета Ратцтринкера, красовавшийся на Крайней аллее изысканностью изгибов, полуоткинутым верхом и высоченным, обитым бархатом облучком.
Случайно повернув голову, Ханс столкнулся взглядом с отцом Пигхерцогом, с которым лишь однажды, в ту далекую пору, когда выслеживал семейство Готлиб, перекинулся парой слов в дверях церкви. Ах, Софи. Как бы ему хотелось ее увидеть. Мысль о завтрашнем Салоне его буквально окрыляла. Отец Пигхерцог подошел к нему первым. Ну, заулыбался священник, что скажете о нашей знаменитой вандернбургской Пасхе? не правда ли, она восхитительна? Золотые слова, отец мой, ответил Ханс. Не кажется ли вам, что все это совершенно необыкновенно? настаивал священник, я бы даже сказал, уникально для всей Германии! какой единый порыв, какая жажда выразить свою духовность! Надеюсь, вы простите неофиту, возразил Ханс, но я бы не сказал, что именно духовность вывела этих людей на улицу. Подозреваю, вздохнул отец Пигхерцог, что вы материалист. Ошибаетесь, сказал Ханс, я верю в разного рода незримые силы. Незримые и земные. Ну что ж, пожал плечами священник, прекрасно, коли вам приятно жить с такой скудостью взглядов. Я лишь призываю вас однажды подумать о том, как одиноки мы без хранящего нас Неба. Вы правы, отец мой, ответил Ханс, в конечном счете мы одиноки!