Дьякон бубнил послания, хор вторил ему эхом. Выкатывая грудь, подпевала хору госпожа Питцин. Отец Пигхерцог благословил фимиам, продекламировал Munda cor meum[37] и своим елейным, столь восхищавшим госпожу Питцин голосом, голосом мудрого, бесхитростного, преданного своей миссии человека, начал читать Евангелие. А моя миссия в чем? спрашивала она себя, какой мне следует быть? ведь сколько грехов совершено не из злого умысла, а лишь из-за потери ориентиров? и почему они, черт их дери! прости меня, грешницу, Дева Мария, так жмут? эти новые туфли! В своей проповеди отец Пигхерцог предостерегал верующих от опасностей современного механистического рационализма, способного своей невежественностью довести человека до вульгарного атеизма, беспросветного прозябания и превратить его душу в примитивный товар. Жизнь, братья и сестры мои, соловьем заливался отец Пигхерцог, это не сделка, не труды для собственной выгоды; жизнь, братья мои и сестры, это безоглядный труд, с единственной возможной оглядкой на совесть, при строжайшем почитании… (но, Боже мой, зачем? ругала себя госпожа Питцин, зачем было их покупать из-за одной только красоты, если сразу было видно, что они мне малы? А все твоя жадность! прав отец Пигхерцог!)… не менее, нежели мерзость материализма, а он уже правит, да-да, он правит в наших семьях, в наших деяниях и даже в прессе, ох, братья и сестры мои, ох уж эти газеты! эти брошюры! Мы не станем утверждать, что чтение само по себе является грехом, однако… (ну, слава Богу! успокоилась госпожа Питцин, в таком случае романы для мужчин не…?)… однако давайте уточним, о каком чтении идет речь? Должна ли вся эта неограниченная свобода, за которую так ратуют иные, допускать безнаказанность слов, грех в печати, ересь в публичной продаже…? (но я ведь одалживаю мужские романы у других, рассуждала госпожа Питцин)… чем приличия? можно ли приравнять добродетель к забаве?
Suscipe sanctе Pater[38], молились они, принося в дар хлеб и вино, которое дьякон едва не расплескал, переливая в потир. Offerimus tibi, Domine[39], произнес отец Пигхерцог, искоса испепеляя дьякона взглядом. Фимиам поплыл по церкви, рассеялся, распался. Пока хор допевал офферторий, священник омыл руки, читая Lavabo[40]. Госпожа Питцин обожала смотреть, как отец Пигхерцог омывает руки: мужчина (ну, не совсем мужчина, поправила она себя, или мужчина, но не в том смысле, хотя, возможно, даже больше, чем мужчина, или все-таки меньше? или и то и другое одновременно?) с самыми чистыми, искренними и благостными руками из всех, какие ей пришлось увидеть (увидеть и почувствовать, в безгрешном смысле этого слова). Поэтому больше всего в мессе ей нравилась Евхаристия, омовение рук и особенно причастие: принятое из рук отца Пигхерцога (он дочитывал Orate, fratres[41]), оно напоминало замену лживых слов истинными, замену привкуса скоромного на кристальное ощущение бестелесности духа. Священник прочитал последнюю, Тайную, молитву и произнес: Per omnia saecula saeculorum[42]. Хор ответил: Amén.
Хлеб рвался, как хлопок. Pax Domini sit semper vobiscum[43], ах, как делил хлеб отец Пигхерцог! После Agnus Dei[44] священник поцеловал дьякона, и дьякон проникся надеждой, что отец Пигхерцог простил ему едва не расплесканное вино. Когда морщинистые губы священника увлажнились кровью, стесненная грудь госпожи Питцин обмерла от близости таинства: по призыву верующих, отец Пигхерцог разрешил причастие. Он принял у служки дискос, удерживая его указательным и средним пальцами, святыми, чистыми, мудрыми пальцами! Libera nos[45], затем, перед Da propitious[46], перекрестился и подставил дискос под просфору. Служка снял покров с потира, преклонил колени, священник разломил просфору: послушная облатка, гибкие пальцы, Per eundem[47], половина просфоры смиренно упала на дискос, а другая рассыпалась на кусочки, невесомые крохи, Qui tecum, Per Omnia[48]. Отец Пигхерцог — так деликатно и неспешно, Боже мой! — три раза перекрестил потир половиной просфоры, которую держал в правой руке, Pax Domini. Когда он опустил просфору в потир, Haec commixtio[49], и стал вытирать испачканные пальцы, госпожа Питцин закрыла глаза.
В ризнице отец Пигхерцог со вздохом опустился в кресло. Заметив, что ризничий все еще стоит перед ним, словно ожидая новых приказаний, священник взмахом руки отослал его прочь. Если бы этот парень был так же сообразителен, как покладист, подумал он, ему бы не было цены. Отец Пигхерцог достал из стопки книг для чтения фолиант под названием «Книга о состоянии душ» и положил его себе на колени. Он открыл последнюю исписанную страницу. Перечитал кое-какие абзацы. Окунул перо в чернильницу. Изящно вывел римскими цифрами дату. И вскинул глаза к потолку в поисках справедливых слов.